Эш

17 июля 1855.

Я долго сюда не писала, почти три месяца. Причиной послужил ряд событий, настолько для меня неприятных, что я не хочу вспоминать их на бумаге. Возможно, потом я посмеюсь от души над своими сегодняшними тревогами и однажды опишу всё, что случилось. Люди склонны обесценивать свои старые проблемы и чувства. Вспоминая себя обиженным ребёнком, они улыбаются и говорят, как уморительны бывают дети. Но они забывают, что тогда причины обиды казались им концом света; тот малыш, который ревел над игрушками, на самом деле отстаивал единственную собственность, представляющую для него ценность. Над подростками тоже смеются, забывая, что бунт – это естественно, ведь молодая личность только-только формируется и хочет отделиться от родителей. Я вряд ли забуду то, что произошло. Мне не хотелось бы обесценивать свои сегодняшние проблемы в будущем, но я с нетерпением жду дня, когда смогу оставить случившееся в прошлом. Но не буду об этом. Наконец-то, впервые в жизни я покинула пределы родной Франции и оказалась заграницей. Мне хотелось бы взять перо в руки раньше, но жуткая морская болезнь не отпускала меня всю дорогу и я не смогла привыкнуть к морю, как бы не хотела. Наверное у каждого человека есть своё проклятие, а у себя я нашла очередное. Сейчас я хочу восполнить утрату хотя бы частично.

Запись подчеркнута.

Двадцатые числа июня. Тогда я жила в атмосфере заговора против меня самой. Никто не мог откровенно поговорить со мной на интересующую меня тему, а я боялась спрашивать, подозревая, что все мои опасения неверны. Но вот на днях мама объявила за завтраком, что мы действительно едем в Америку. У меня перехватило дыхание. Нет, о новых приключениях подумать я не успела. Как тут подумаешь, если мозг сразу забили информацией про неизвестного человека? Неосмотрительно мама начала говорить мне про Александра Бенджамина, про его милую семью, а я сидела и тупо смотрела на тарелку с едой. Прошло пять минут рассказа про его целеустремлённость и трудолюбие, про то, какой он славный малый, мой и его отец дружат уже очень давно. Путешествие уже решено, детали предусмотрены, а на днях должен прибыть человек, который будет сопровождать нас в поездке. Я всё молчала. Не знаю, какая реакция полагается в таких случаях. Порой мне кажется, что мама нарочно делает вид, что считает меня за дурочку. – То есть этот молодой человек обеспечен и одинок? — без обиняков спросила я. – Именно так, — ничего не дрогнуло в её лице. – Тогда в этом случае вы думаете, что он мне вполне подходит? Мама опешила от такой открытости. Неожиданно наш незамысловатый разговор набрал обороты. — Что ты имеешь в виду, Вивьен? – Вы сами знаете. Неужели вы так хотите выдать меня замуж, что готовы сослать на другой материк, лишь бы сделать это? Я резко встала, готовясь уйти. Обычно если я дерзила матери она не злилась, тот раз не был исключением. Мне всегда было интересно что заставляет её лишний раз промолчать. Страх истерик? Просто перманентное спокойствие? — Видимо ты сама думаешь о замужестве слишком много, вот и ищешь подтекст. Я разозлилась, но мама уже ушла. Как бы я зауважала её, если бы хоть раз она поговорила со мной откровенно! В тот же день я обсуждала произошедшее с "подругой". У меня была мадемуазель Полин, которая водилась со мной не потому, что я была интересным для неё человеком и отличным другом. Наверное причина была в том, что она не имела лучшего для себя варианта, или у меня был характер достаточно сильный, чтобы она боялась оборвать наше общение. Есть люди-червяки, которые по жизни могут только безвольно болтаться туда-сюда и выползать из земли по праздникам, когда идёт дождь. Они верят, что, вороша землю, делают добро по жизни, но их миссия зачастую ничего не стоит. Отруби им голову, они ничего не заметят. Такой была Полин. Тогда стоял свежий и приятный день. Ветер шелестел листьями деревьев, жарко не было, что довольно нехарактерно, как для начала лета. Оглядываясь назад, я понимаю, почему тогда мой мозг и тело были в таком возбуждённом состояния. Просто посидеть в летнем кресле или погулять по саду я не могла. У меня как будто зудели ноги, минута спокойствия была для меня пыткой. Мне хотелось бегать и прыгать, ходить туда-сюда, я чувствовала себя шестилетним ребёнком. Весь разговор с мамой я пересказала. Полин хмурилась, мяла в руках прядь своих жиденьких волос. Я решила нарушить молчанку: – Всё лучше, чем уйти в монастырь. Она моей шутки не поняла и ответила серьёзно: – Вы в монашки не годитесь, да и вам не позволят родители. — А вы вообще хотели бы замуж? — Не знаю. Мне бы было страшно... Меня вдруг разозлила однотипность её ответов: — Да вы всего боитесь! — Погодите... Я хотела добавить, что замужем наверное быть просто замечательно. Но момент деторождения меня пугает, это очень тяжело. Я ударила себя по лбу. Мне особо не приходило в голову думать о детях. Неужели я действительно должна буду когда-нибудь родить? – Но вам нечего переживать об этом, — Полин как будто прочла мои мысли. – Вы здоровая и всё сможете. – Я не столько боюсь этого, сколько того, что мой будущий супруг будет некрасив и глуп. Не смогу полюбить такого. А если он будет относиться ко мне, как к собачке, считать своей собственностью без мнения и мыслей? Что если он будет жесток ко мне и скуп? Я не хочу ненавидеть своего мужа. Вдруг не получится влюбиться... – Но вы же никогда не влюблялись. Уверена, это произойдёт очень быстро. Я сомневалась и не хотела признавать правоту Полин. Неужели факт того, что в свои двадцать шесть я ещё ни разу не была влюблена, не показывает моей особой избирательности? Рассуждать я продолжила у себя в голове,  просто моя "подружка" окончательно взбесила меня. Я чувствовала, что если она скажет хоть ещё одно слово, манерно растягивая его по слогам, меня хватит удар.

Запись подчеркнута.

Уверена, я смогу найти общий язык со своим мужем, если он даст мне наконец-то желаемую свободу. Кажется мои родители окончательно сдурели и ограничивают меня буквально во всём. Отец  сообщил, что до отъезда лучше мне больше не гулять в одиночку по парку так много. Теперь я сижу по вечерам дома, умираю от духоты нашей гостиной.

Запись подчеркнута

Я сидела на кухне, когда к нам пришёл гость. Наш ключник часто  приносил мне книги с городской библиотеки. Дома взять нужную литературу я не могла, почти вся библиотека у нас была под строжайшей цензурой. Мой отец выделял книги, которые можно читать незамужчим и молодым девушкам, а их было так мало, что я могла пересчитать все на пальцах. Консерватизм отца редко меня останавливал. Я решила попросить у старого Альбера раз в месяц приносить мне какое-то чтиво, а взамен платила ему золотыми франками, что давали мне родители на карманные расходы. Я рассматривала том Спинозы, сидя на обшарпаном табурете. Конечно мне запрещали сидеть на кухне, тем более в такое время, тем более в компании старого ключника... список можно было продолжать. К тому же перед своими визитами я показательно для своей няни готовилась ко сну, а потом спускалась сюда в одной ночной рубашке и босиком. Короче говоря, моя мама упала бы в обморок тут же, узнай где я сидела перед сном почти каждый третий вечер. Буквы плыли перед моими глазами и выстраивались в имя Александра Бенджамина. Кто он такой на самом деле... Как мне понравиться...? Или стоило больше волноваться касаемо того, что я ему покажусь просто смешной? Мои желания были для меня всё менее ясны. Наверное, если бы мама объявила, что хочет выдать меня замуж таким образом всего года два или три назад, я бы по-настоящему взбунтовалась и не дала бы этого сделать. Я бы истерила и орала, пряталась и пыталась сбежать, как дикое животное, которого собираются посадить на цепь. Но столько всего изменилось... Такого искреннего нежелания выйти замуж у меня уже не было. Кроме того, я подозревала, что мама уже не знает, какой ещё вариант подобрать: всех своих возможных женихов я отвергла, другие же не захотели вообще со мной водиться. Если мне прийдётся вернуться из Америки, всё ещё будучи мадемуазель(или как по-английски... мисс?), какой это вид будет иметь? Я стану посмешищем. Мне будет обидно смотреть на всех своих замужних друзей, а самой девичествовать... обидно будет слушать насмешки, какими обычно удостаивали старых дев. А ведь я имела такое преданное! И не имела права даже увидеть эти деньги, не говоря уже о том, чтобы распоряжаться ими. Вот такие превратности судьбы меня преследовали. К горлу подступил ком. Я покачала головой, стараясь избавиться от навязчивых мыслей, как тут ситуация сделала всё за меня. В дверь на кухне внезапно постучали. В такой час обычно никто не шастает тут и всё запираеться, чтобы наша домашняя кошка не вздумала забраться сюда. Слышался женский голос, я с ужасом узнала экономку: – Вот же старый черт, даже свои обязанности выполнить не может... встречать гостя теперь мне приходится. Замок заедал, я воспользовалась моментом. В одну секунду на моих плечах оказалась невзрачная накидка, достаточно длинная, чтобы я смогла полностью ей укутаться и завернуть в ней книги. Что за гость подумать я не успела, как и сообразить насчёт того, чтобы спрятаться. Да и где? Если бы я запрыгнула в кухонный шкаф, когда бы потом выбралась? Так и осталась я стоять как дура, обречённо ожидая появление экономки. Но первой вошла не она, а человек в длинном дорожнем плаще. Это оказался приезжий из Америки, тот самый, который должен нас сопровождать. Я много людей видела в своей жизни, но темнокожих — никогда. Во мраке я еле разглядела его лицо, необычные для европейцев черты. Он был высок и сложен несколько долговязо, но не хрупко, что добавляло его фигуре достоинства. Его карие глаза смотрели прямо на меня, выискивая причину моего замешательства, губы слегка дрогнули, тем не менее он не улыбнулся. Экономка нарушила наш кратчайший тет-а-тет. Она продолжала галдеть, когда наконец-то взглянула в мою сторону и воскликнула: — Мадемуазель де Бонье! Вы чего здесь забыли? Мне позвать вашу няню, чтобы она вас убаюкала что ли? Я почувствовала, как вспыхнуло моё лицо. От подступившего гнева я не могла выговорить и слова. Да как она посмела обратиться ко мне, как к ребёнку? Как посмела сделать это при госте? – Уже собиралась уходить, — сквозь зубы процедила я, обращаясь взглядом последний раз к гостю. Мне теперь пришлось заметить его замешательство: его лицо исказилось от удивления. Он понял, кто я и тут же отвесил поклон, поспешно извиняясь за своё поведение. Не знаю, какая муха меня укусила. Возможно я ощутила вину в свою очередь, что стою сейчас в неглиже, босая, закутаная в непонятное тряпьё. Экономка всё ещё смотрела на меня, мне хотелось продемонстрировать лучшие манеры, но я совсем не сообразила, что напротив меня человек ниже по положению в разы. Ничего не говоря, я низко присела в книксене, а потом убежала прочь.