ожоги потаенных чувств

От вечеринки прошел всего час. Через час Минхо старательно покидал центральный зал во избежание пересечения с чересчур пьяными компаниями. Идея прийти сюда казалась ему все отвратительней с каждой секундой. Настроение портилось в геометрической прогрессии. Нет. До конкретного момента тут было даже классно. Громкая музыка, куча студентов, которые отрываются ночью своего единственного выходного на неделе, легкая выпивка и переливающийся из угла в угол смех. Но продолжаться, как и обычно все так спокойно не могло. Упоминание психотропных веществ заставило Минхо поежиться на месте, напрягая и так затекшие плечи. Он, правда, надеялся, что однажды подобная встреча обойдется без них. Между бровями залегла складка, а с губ сорвалось что-то наподобие того, что ему срочно нужно отлить. И вот Минхо, как и в предыдущий раз под шум и аккомпанемент, начинающего раздражать гогота, выползает из комнаты, наполненной потными телами. Так происходит далеко не в первый раз. Вплоть до третьего курса Минхо старался пропускать вечеринки, отдавая предпочтения посиделкам в близком кругу друзей, но он повстречал Сонджуна. И в какой-то момент он начал зазывать Минхо с собой, убеждая, что ему обязательно понравится. Понравилось? Нет. Продолжал ли он приходить сюда по его просьбе? Да. Самым неприятным в этом всем, наверное, было осознание того, что Сонджун не проводил с ним вечера на этих «мероприятиях», а лишь легкой вуалью исчезал в толпе. Будто бы и не было его парня здесь. Пришел один и пытался среди незнакомых спин разглядеть ту, ради обладателя которой и коротал вечер, переходящий в ночь, в незнакомом доме. Они всегда менялись. Постоянное напоминание о том, что вроде как Минхо ему был нужен, а вроде, как и не особо, удручало уже какой месяц. На полу разлита очередная липкая газировка, и валяются осколки от голубого стекла бутылки, в котором был непонятный напиток. Пока на них не наступят — вряд ли уберут. Они как очередное испытание, с первым он провалился, успев наступить примерно в такую же консистенцию. Нога потонула, пока он выкарабкивался из людской шкатулки, потонула явно не у него одного, девушка неподалеку ругалась на незнакомого ему парня, разносившего алкоголь пару минут назад. Жаль, это были его любимые носки. В коридоре народу меньше, воздух не такой спертый и затхлый, прекрасная возможность вздохнуть полной грудью, вспоминая, что дышать все еще может быть не таким неприятным занятием. Но нос все равно морщится. За окном отвратительная погода, денег на такси нет. Все осталось в машине Сонджуна. Идея найти его в этой полной банке казалась с каждой секундой все тупее. Телефон, как обычно, выключен или звонок будет проигнорирован. Каждый такой случай словно записанный на кассете прокручивается в сознании Ли. Он всегда ловил такси и уезжал отсюда, как только становилось совсем невыносимо оставаться. Всегда один. Утром Сонджун ничего не спрашивал. Его просто не было. Нервных клеток у Минхо тоже уже почти не было. Телефон крутится между пальцев больше минуты и кажется, что это самая бесполезная вещь в этом мире. В той же занавеске из дождя смысла было больше. Звук отключается, телефон следом. Его искать никто не будет, он поступает аналогично. К черту это все, а выпрашивать деньги у незнакомцев — себе дороже. Остатки гордости все же продолжали клевать за кончик носа, оттягивать. Шум первого этажа гудел в голове, словно под коркой мозга осиное гнездо. Шевелится, разъедает, скоро размажет изнутри. А людей все больше и больше. Лестница на второй этаж стала слишком соблазнительным спасением, поэтому недолго думая, Минхо ступил на первую ступень. Влажно, сыро и противно. Противно от звуков в чьей-то оскверненной спальне. Знать не хотелось, кто там и с кем. Нужна была тишина и одиночество. Успокаивало то, что народ стекался внизу. Скоро начнутся типичные пьяные игры с бутылкой и сближением озабоченных пар в шкафах. Помнится, своего парня так и встретил. Сейчас эта игра казалась самым нелепым поступком за всю его жизнь. Удовольствия ноль, а чужой язык в глотке вызывает отвращение. Наверху взгляд цепляется за двери. Несколько спален, длинный коридор. Хоть одна комната априори должна быть свободна, но на всякий случай своими глазами Минхо рисковать не будет. За сегодняшний день уже достаточно нагляделся, спасибо, хватило. Лучше бы продолжал смотреть на свою недоделанную курсовую. Правда, она выглядела приятнее. По всему периметру дома расставлены напитки, недолго думая рука Минхо тяжелеет под весом бутылки пива. Еще прохладная. Разгоряченные ладони покалывает, заставляет остудиться. Выпить в тишине и постараться отдохнуть. Одному будет спокойнее. За выпивку платить не пришлось, нужно получить хоть какую-то пользу от нового просраного вечера. Штора синяя в противоположном конце коридора, покачивается от ощутимого сквозняка, ноги ведут к застекленному балкону. Пусто. Судьба решила быть немного благосклонней. За окнами все еще льет дождь и несколько капель распластались на скользкой плитке. Хуже не будет. Нога оказывается в луже, смывая предыдущее розовое пятно. Мечта посидеть и выпить в одиночестве приближалась к отметке исполнения. Музыка с нижнего этажа перестает раздражать. Внизу играет что-то наподобие «Нирваны», а открытая пару минут назад бутылка оказывается опустошена на добрую четверть. Возможно, все не так уж и плохо. Минхо загоняет свою жизнь и молодость в огромную задницу. Выкарабкиваться видимо не собирается. Отстой. Небольшую комнату заполняет едкий дым сигарет. Ли не разбирается в марках, но ясное дело, дешевая. Свет уличных фонарей падает вкось, желтые, иногда мигающие лучи позволяют разглядеть тень позади, только опусти голову чуть ниже. Неужели остаться в одиночестве такое несбыточное желание. Незнакомец молчит, ни единого звука, но ближе подходить не рискует. Спина обжигается от чужого взгляда, ожоги неприятно колет. Бутылка снова пустеет. Наполовину полная или пустая — предстоит узнать. Минхо оборачивается и сглатывает. Улавливает пристальный взгляд на себе. Ожоги точно останутся. Парень позади одет просто. Толстовка — желтая, джинсы рваные, сквозь тень исчезающего света тлеет огонек сигареты, черты лица слишком размыты, глаза не успели привыкнуть к темноте. Голос не исчезает, прорывается. — Так и будешь здесь стоять? Пепельница справа. В ответ моргает удивленно. — Благодарю. Голос у незнакомца приятный, немного хриплый от продолжительного молчания, сигарет; с внешностью сочетается. Темень успела отступить, а глаз в свою очередь уловил округлые щеки и родинку. Он делает шаг вперед, обходя Минхо. Тягу в последний раз повторяет, стряхивает пепел и выпускает дым, становясь совсем близко. По правую руку. Плечи соприкасаются. Бутылка пуста. За стеклом тихо. Как в аквариуме. — Прикурить? До Минхо не сразу доходит, что обращаются к нему. Он почти забыл, что рядом есть кто-то. — Нет, спасибо. Не люблю запах сигарет. — Оу, извиняй. Ли хмыкает. Голос собеседника, правда, очень приятный. — Все в порядке, тебе стоило подойти сюда раньше, — Минхо кивает в сторону импровизированного входа, на пол. Синяя ткань задвинута. Под водой. Он даже не услышал этого, — пепел. — Я не хотел тебя тревожить, но выходить было как-то совсем по-свински. — С чего бы? — Докучать людям не прикольно. На губах растянулась ленивая улыбка. Минхо отвернулся, всматриваясь в ближайший источник света. Глаза слепит. — Поверь, им плевать. — Часто здесь бываешь? Молчание затягивается, а улыбка сходит с губ. Бутылка под ногами бесполезна слишком. Где-то там внизу затерялось его настроение. — К сожалению, — бормочет вполголоса. Парень не удосуживает его ответом. Возможно это к лучшему. Действительно. Зачем он здесь. Чтобы вот так без дела заводить новые знакомства и исчезать из жизней друг друга следующим утром. Подобное стало рутиной. Иногда встречались приятные, не успевшие спиться, люди. Разговоры, сплетающиеся языки, неизвестное имя. Минхо топчется на месте. Ткань подсохла. Хватается ладонями за подоконник, широкий достаточно, и сжимает тот пальцами. Костяшки белеют — ожоги не проходят. — Почему ты здесь один? — раздается где-то над ухом. Минхо дергает бровью, оборачивается. Ожоги не только на профиле. — Меня бросили. Правда скатывается слишком быстро с языка, не задумываясь совсем. Так даже проще. Ему давно уже не больно. Неприятный осадок растворяется, а может Минхо его себе просто придумал. — Бросили? —Да, — за окном снова мигают фонари, сигарета потухла, бычок смят с краю, в пепельнице. — Вы расстались или…? — Не знаю. Странно, не правда ли? Вроде бы вместе, а вроде бы, — Минхо протягивает одну руку вперед, сжимает воздух в кулаке под пристальным взглядом, — один всегда. Видишь? Рука пустая, но будто бы держит что-то. Незнакомец кивнул, старательно делая вид, что все понял. Брови съехали к переносице. Он вздохнул, наблюдая, как по пальцам парня скатываются капли. — Странный у тебя парень, упускает такое чудо. Минхо повернулся к нему лицом, опуская ладонь. Весь свет направлен лишь на него, тьма отступает, разглядеть позволяет. Улыбка в форме сердечка, глаза, в которых отображаются блики уличных столбов-фонарей, не безразличные — живые. — Чудо? Это ты чудной. — Чудной здесь только Сонджун. Молчание. — Делаешь вид, что знаешь меня? — Минхо, — гром в небе, — единственный, кто делает вид это снова ты. Отворачивается, сжимает подоконник и смотрит на свои пальцы, мысли в кучу собирает, но они путаются. Путаются. Застревают. — Зачем ты здесь? — слова слетают раньше, чем клубок распустится. — Пришел наблюдать за тем, как твоя жизнь рушится, словно карточный домик. Ауч. По-больному. Неясный свет профиль его выделяет, происходящее кажется сюрреалистичным. С самого начала все странным было, а первичная тишина в просьбе «остаться одному» должна была стать стартом переживаний. Бежать нужно было раньше, а сейчас просто… просто некуда. Шторка кажется непреодолимым препятствием. — Твой парень зануда. Минхо усмехается, держится свободно. Так будто бы ему на самом деле наплевать. — Говоришь так, будто бы ты в чем-то лучше. — А ты и не пытался проверить этого. Ведь, правда, не пытался. Не хотел. Смысла ноль, он все уже знает. Лезет с колкостями, чтобы от него отстали. Минхо совсем умолкает, подпирает ладонью щеку и смотрит на единичные проезжающие машины рядом с домом, бегущие от проливного дождя. Свет фар не достает до второго этажа, скрыть старается темные зрачки, помогает. В руках молчаливого парня рядом появляется помятая жизнью пачка сигарет. Да, дешевая. Он был прав только потому что знает ее. Тонкие узловатые пальцы тянуться за никотиновой палочкой. Небольшой огонек освещает зрачки, а помощь уходит. Зажигалка потухает. Призрачная струйка дыма устремляется вверх. Минхо старается переключить свое внимание на нее. Всегда так делает и со всем. Но помощь уже ушла, темные зрачки заставляют чувствовать себя уязвимым. — Зачем ты здесь? Минхо повторяет свой вопрос и смотрит прямо, страха нет, он будто бы знает ответ. Худая фигура, увешенная мешками одежды, разворачивается и в отражении свой взор направляет. Так будто бы знает, что ответ можно не озвучивать. — Если память мне не изменяет, ты все уже услышал. — Хочу чего-то чуть более красноречивого. Он молчит. Молчит. Так проходит минут несколько, прежде чем гром вновь не разрушает напряженную тишину с примесью табака и чего-то сладкого. Минхо теряет гордость по крупицам, потому что ожоги болят нещадно, а новые продолжают появляться, разрывая кожу. — Я тебя понял. — Перестань бежать, пожалуйста. О том насколько одно это «пожалуйста», простое такое, но искреннее, умоляющее, можно было слагать сотни песен и стихов. И голосом Джисона таким неземным, что казалось — слишком наземным — они были бы спеты идеально. Оттеночно, возможно с примесью серо-голубого, до безумия красиво. Глаза напротив искрятся привязанностью, разбрасывая звезды во все стороны, по всему свету, начиная с их города, опустевшей улицы. Неизвестно докуда они долетят. Минхо приятно очень, но болит и скребется что-то неясное сильнее. Джисон еще юный совсем и не заслуживает этого, а Минхо просто не может. Он продолжает смотреть в эти глаза под тусклым освещением уличных фонарей и тает. Мальчишка действительно чудной настолько, что даже чудный. — Прошу тебя. Настойчивый. — Какой в этом смысл, если мы расстанемся через несколько часов и больше не увидимся? Минхо кажется, что он слышит хруст, знакомый до боли. Так ломается что-то очень дорогое, хрустальное возможно. То, что полноценному восстановлению не принадлежит; он ломает снова — без сожаления. Однажды у его мамы разбился любимый чайный сервиз, тот, что вечно в пыльном шкафу стоит. Минхо тогда было все равно, а женщина плакала долго. Сейчас ему тоже все равно; почти. — Но ты всегда возвращаешься. —Да, всегда. Джисон выдыхает, пепел стряхивает, стуча кончиком пальца по трубочке смерти. Новый бычок летит в блюдечко пепельницы, красивое, кстати, со смоляным дном узорами-разводами. Тело в мешке, кажется становится еще меньше, чем было, на иллюзию похоже или ту же галлюцинацию. Обман зрения, околдованный карими глазами. Мальчишка дергает своей рукой, обжигаясь об тлеющую сигарету. Смерть стала колющей. Теперь ожоги не только у него на теле, еще и визуальные в придачу. Минхо тянется своей ладонью к чужой и ухватывает за мизинец, сплетает. Джисон дергается во второй раз, смерть правда колется, возможно, немного приятно. Ветер играет в выжженных местами, высветленных волосах. Они немного жестковатые на ощупь и пахнут не особо приятно, краска. Дождь вымывает этот запах. Становится даже как-то немного грустно. Минхо врет, когда говорит, что они больше не встретятся. Каждый раз врет. Джисон делает вид, что верит, но правду горькую знает. — Можно я тебя поцелую? — голос тихий, отчаявшийся. Джисон знает больше остальных. Неуверенность в тоне всегда смешила Минхо. Перед ним стоял человечек совсем юный — школу год назад окончил, влюбился по дурости. Минхо руку его чуть крепче сжимает и к себе притягивает поближе. Дождь становится сильнее, ветер заносит капли на плечо его белой футболки, та намокает противно совсем чуть-чуть. Джисон тянет его к себе, отводя от открытого настежь окна. Ждет. Ждет непонятно чего. В глаза напротив смотрит с немым вопросом, намек не понят. Вздыхает, поглаживая пальцем тыльную сторону ладони. Колет. — Ну? — вышло с придыханием раздраженнее, чем хотелось. Парень моргает несколько раз, глаза снова звездами яркими загорелись. Мажет своими созвездиями по губам Минхо с нескрываемым удивлением. Притворным. Минхо вдыхает сладко-горькое дыхание, но не воротится. Сигареты он не любит очень сильно, а вот губы напротив — обожает до одури. Ресницы длинные дрожат немного, как обычно. Не из-за волнения, просто посмотреть с полу прикрытых глаз подольше хочется. Джисон осторожно касается своими губами, задерживается, и глаза полностью, наконец, прикрывает. Падать в пропасть очень больно и совсем не хочется с размаху в стену, но когда сильные руки прижимают к холодному стеклу, становится совсем все равно. Спина прогибается, подоконник мешает немного, поцелуй углубляется. Минхо отвечает. Сразу же. Чувствует едва уловимый вкус клубничного ликера, сладкий, но его нещадно перебивает никотин. Чужие руки сползают на бедра и подталкивают повыше, приподнимают. Джисон усаживает Минхо на пластмассу, она подозрительно скрипит. Удобнее устраивает на белой поверхности, задница на широкой плоскости умещается отлично. Ли позволяет себе расставить ноги шире, подпуская младшего ближе, получая несколько новых ожогов под дырявыми джинсами. Он виноват полностью сам, винить в этом больше некого. Джисон первый раздвигает его губы и сильнее сжимает ладони на крепких бедрах, впиваясь в те пальцами, коротко постриженными ногтями. Ноги Минхо на подсознательном уровне огибают тело, скрещиваются на пояснице. Слишком сильно выдает свое желание, но скрыть все уже поздно. Показывает себя целиком, не прячется. Джисон ликует. Ликует, потому что Минхо целуется так отчаянно и долго, губы сминает и стонет в те тихо, но продолжительно. Однажды у Джисона правда будут бабочки в животе после смерти, сейчас они тоже там кружатся, только не бабочки вовсе. Он почувствует, но пока хочется еще немного пожить. Хотя бы немного. — Я знаю, что нравлюсь тебе. И Минхо задыхается. — Поцелуй меня, — тянет его обратно за желтую ткань толстовки. Не поддается. — Я знаю, что нравлюсь тебе, — повторяет. В глаза смотрит. В глазницах все давно выжжено, — не убивай меня. — Перестань, — но голос у него отчаяннее, чем у Джисона. Срывается судорожный выдох. Снова прижимается к губам теплым, кусает и толкает спиной в стекло. Не больно, но кожу морозит даже под футболкой, остужая ожоги. Громко, мокро и жадно. Джисон фактически наваливался на тело, Минхо против не был. Он с силой сжимал плечо, дышал шумно и старался не потонуть в аквариуме. Словно мертвая рыбка, которая потом всплывет. Он оставался человеком, которому нужен был воздух. Ли отстраняется и старается не смотреть на звезды. — Я медленно умираю, слышишь? Минхо поджимает губы и играется с таким же желтым шнурком около капюшона. Он знает. На одном корабле без шлюпок потонут оба. — Кусаешься, жалишь, убегаешь, — вздыхает, грустно так, — я хочу перестать ждать тебя, но просто не могу. Утыкается в шею старшего и дышит шумно, проводясь кончиком носа по ключице. Шнурок из пальцев Минхо выскальзывает. — Зачем ты так со мной… У Минхо дома — в квартире на третьем этаже — живут коты. Они, часто играясь, выпускают когти ему в кожу, щиколотки или запястья, но в сердце никогда не впиваются. Зато это делает Джисон, постоянно раня, заставляя мышцу в груди кровоточить и сжиматься, перекачивая кровь по организму с большей скоростью. Через раны, оставшиеся от котов, вся кровь вытечет, Джисон залижет и проткнет еще раз, чтобы наверняка. Он проводит языком по шее, пока Минхо откидывает голову на стекло, ударяясь несильно и хмурясь. Кусает в отместку и руки на талии сжимает, ощупывает через ткань тонкую. Губы покрывают шею поцелуями, боясь оставить следы, все невесомое и легкое, слегка призрачное. Минхо чувствует себя жадным до прикосновений, которых даже не заслуживает, скалится, губы кусает обветренные и притягивает его за шею ближе. Он словно маг околдовывает и не дает освободиться жертве, утаскивая за собой. Ему мало. Ему мало, но он так сильно боится привязанности. Боится глаз, которые смотрят на него с любовью и вожделением. В них плещется искренность и еще что-то потаенное. Боль возможно, но ее видно — она выплескивается, вырываясь в укусах покрепче. Челюсти не сходятся, рот разорвется. Зарывается пальцами в выжженные волосы, поглаживает, успокаивая. Перебирает пряди и оттягивает, чтобы взглянуть в глаза. Самостоятельно. У того взгляд темнеет, ореховый цвет заменяя. Смотрит словно съесть хочет, целиком проглотить не прожевывая. Минхо целует его коротко в губы и лбом к чужому прижимается, вдыхает громко слишком, когда ладонь между ног чувствует. Моргает медленно, разрешая как бы. Ловкие пальцы расправляются с ширинкой быстро и также быстро под боксерами оказываются, обнажая. Но ниже лица и груди напротив старается не смотреть. Он никогда не испытывал стыда, но если посмотрит — захочет большего. Отпустить сложнее. Из-за тянущего внизу живота напряжения хочется свести ноги, Джисон не позволяет. Теплые ладони на теле ощущаются так правильно вперемешку с горячим дыханием. Он задыхается. — Пожалуйста, быстрее, — просит и в глаза смотрит, льнет бедрами вперед. Но когда Джисон обхватывает до боли напряженный член, соприкосая со своим, весь мир и желания сужаются до одной точки. Он забывает о слове привязанность и отдается ощущениям, старательно голову держа. Медленные, плавные движения сменяются на резкие, размашистые; благо длинные пальцы позволяют обхватить обоих. Минхо вздрагивает, голова падает Джисону на плечо, встречаясь с оголенным участком шеи, парень дышит шумно и часто, уши немного покраснели. — Назови меня по имени, — слышится где-то рядом, у Джисона слезы перед глазами. Ли ухватывается ладонями за его плечи и стонет сладко в изгиб шеи, подрагивая. В ушах звенит, а дурацкие чувства вырываются из груди. — Сони.. — пальцы вжимаются в толстовку крепче, перед глазами ряд цветных фейерверков, словно праздник сердца, упокоение. Мышцы сводит спазмом, и он выгибается. Внизу влажно, мокро, до ушей доносятся хлюпающие звуки вперемешку с рычанием. Каждое прикосновение, словно током бьет по коже, опять ожоги, холодное окно не помогает. Грома не слышно. Джисон останавливается, ладонь вытирает о синюю шторку, приоткрыта немного. Убирается. Был сквозняк. Минхо смотрит загнано и переводит дыхание, не сводя взгляда с любимых звезд. — Я люблю тебя. И Минхо плакать хочется. Как девчонке. Навзрыд. Но он сдерживается, улыбается, ничего не говорит. Руки вытягивает, приглашая. Джисон без раздумья льнет в его объятия, принимая поцелуи в щеки и невесомые поглаживания по спине, которые сниться будут долго-долго. — Тебе пора идти. — Позволь остаться. — Нельзя, — улыбается вымученно и по щекам гладит, надеясь не увидеть слез. — Я люблю тебя. — Джисон.. — Люблю… — Тебе пора. Парень словно мантру читает, упрашивая побыть рядом еще немного, запомнить изгибы плеч и кошачью улыбку, взгляд ласковый. — Пойдем со мной, вы даже не любите друг друга. Полосует, уничтожая. — Мы столько раз говорили об этом, — звучит обреченно. — И ты ни разу не попробовал! Мне хочется у твоих ног весь мир разложить, — смотрит так, что сердце щемит. Он снова мучает и царапает, знает, что скоро сдастся. — В следующий раз разложишься, — Минхо отшутится пытается, скрывая правду за улыбкой. Он не скажет, что любит в ответ сильно, получая ожоги из раза в раз от прикосновений огненных, разжигающих. Джисон отсчитывает года чувств, Минхо отсчитывает по месяцам свою привязанность, она ему не нравится, но греет. Они оба знают, что встретятся. Минхо снова будет высматривать широкую спину в мешковатых одеждах среди незнакомой толпы. Новый квартал, новый дом и этаж. Понравилось ли ему здесь? Нет. Продолжал ли он приходить сюда по его просьбе? Да. В следующий раз он согласится. Они оба это знают.