Я здесь, Макс

У Макс веки бледные, и на них узорами проступают сети вен, и кажется, только они способны на движение — гоняют кровь, чтобы не дать телу остыть и потеряться. Джейн смотрит на нити вен чаще, чем на саму Макс, потому что видит подкожное движение, как видит мир из черных граней и мертвых сфер. Джейн знает, что и внутри Макс абсолютная чернота, хотя веки синие и губы как калифорнийская волна, и вся она под этими лампами собранная из осколков бирюзового стекла, как и сама Джейн когда-то. Она не любит палаты. Они напоминают ей плохое место, от которого она убегает снова и снова и от которого должна убежать Макс Мэйфилд. Лукас приносит стопки комиксов — среди них, как он сам рассказывает, совсем новые выпуски и старые, которые Макс бережно хранила на полке рядом с кассетами. Комиксы пахнут глянцем, и Джейн, прежде чем их прочитать, вдыхает печать, перелистывая хрустящие странички. Она хорошо читает и в этом почти уверена, но многие слова ей не знакомы, и все равно — не пропускает, читая каждое слово. В комиксах так всегда — много разных непонятных слов. Майк называет их "сленгом". Джейн почти понимает, что это такое. Картинки в комиксах яркие и интересные. Хоппер плохо помнит сюжеты, но картинки врезаются в её сознание и остаются в памяти, цепляясь фрагментами и цветом. Ей кажется, Макс вот-вот откроет глаза, стоит поближе поднести картинку. Джейн наклоняется ближе, неуклюже собирая складками больничную простынь. Такие высокие койки, что ей приходится залезать на них с ногами, чтобы не свалиться. Майк смеялся, утверждая, что высоту можно регулировать, но медсестры забирают всю технику, включая пульт регулировки, а сама Джейн боится перестараться, поэтому оставляет всё, как есть. Она глядит в зеркало напротив и видит в нем маленькую девочку. Зачем в палате Макс стоит это глупое зеркало? Колени упираются в теплое тело. Джейн вздрагивает. Её часто прогоняют отсюда, объясняя, как сложно сейчас телу пациентки восстанавливаться. А сами вертят её во время осмотров, точно она неисправный вертолет. Копаются в проводах, светят в лицо, проверяя наличие чего-то. Джейн и без света видит эти свинцом налитые вены на ослабленных веках. Поэтому открывает новый выпуск очередного комикса с Дианой на обложке, ищет самый яркий фрагмент, раскрывает и подносит близко-близко к лицу подруги. — Новый, только вчера купили, — Джейн смотрит поверх комикса, угадывая каждый толчок крови в венах, но видит только следы анемии на щеках, — в Калифорнии я покупала комиксы, но, если честно, я плохо понимаю, что за чем идет. Девчонки из новой школы увлекались совсем другим... Я так хотела посмотреть их вместе с тобой, а теперь ты не видишь... Они такие цветные... Печать стала лучше... Скрип двери пугает Джейн, но она продолжает держать комикс над лицом Макс. По зеркалу ходят блики. — Оди, — Лукас смотрит озадачено, держа в руке напиток из автомата, — их читать нужно, а не показывать. Ты же знаешь, в таком состоянии она может ориентироваться только на слух. Не нужно закрывать комиксом её лицо. — Я могу видеть с закрытыми глазами, — Джейн словно пропускает взгляд сквозь парня и снова ловит бледность век напротив, — вдруг и она может... — У неё нет суперсил. Она в коме. Джейн убирает комикс, но пальцами держит нужную страницу. Да, в коме. Что это такое, кто бы ей объяснил толком. Внутри Макс чернота. Внутри Генри чернота. Но чернота у обоих разная. Первый любит свою черноту, погружая в нее весь свой и без того черный мир. У Макс мир разноцветный, прям как эти яркие комиксы. И Джейн просто обязана сделать всё, чтобы Макс вспомнила, каким ярким может быть её мир несмотря ни на что. — Меня Джойс ждет? — Лукас качает головой, серьезно выдыхает, будто сейчас будет с ребенком разговаривать. — Нет. Это мне нужно домой. Ты... можешь остаться, но медсестры говорят, чтоб не долго. Не стоит сидеть здесь по ночам, — он ставит на столик молочный напиток, — это тебе. Не вздумай ей давать только. Ладно? Джейн смотрит Лукасу в глаза, и тот понимает, что "перегнул палку". Забыл, что Одиннадцать давно социализировалась. Что она бывает странной, что она тоже... тоже может "перегнуть палку". Но теперь другая ситуация. Джейн Хоппер другая, и от Одиннадцать — только число на руке. Силы обрели новый характер... Она многое понимает. Понимает, что грани не четкие, а размытые. Что абсолютное зло не имеет человеческого лица, поскольку человек — разный, то злой, то добрый. Лицо у Макс бледное, а веснушки яркие. Лицо у Макс цветом калифорнийской волны. И волосы словно намокли. Макс любит и не любит Калифорнию, там много солнца и много Билли, там Джейн снова совершила ошибку и там смывает память, точно электрическими приборами... Джейн остается в палате одна. Лукас вообще стал молчаливым в последнее время. А может, и был таким всегда. Может, перестал верить в чудо. Джейн смотрит на пальцы своих рук. Чудо, как называет её силу Майк, все еще в ней. И в Макс... Она передала его тогда в темноте на другой стороне. Что-то перешло от её рук внутрь мертвой Макс, выскользнуло, как волна. Теплая волна Калифорнии. В этой волне была она — Оди, была Макс, которую она помнит, было воспоминание о другом Билли, о волнах ростом со спасательную вышку. То, что не пугает, а притягивает. И Макс притянуло. Так почему... почему она не хочет взглянуть на яркие комиксы так же, как отчаянно рвалась к руке Джейн и к картинкам в её голове? — Смотри, Макс, — Джейн наклоняется, касаясь своим лбом холодного лба подруги, — смотри, Макс... Это просто... Это просто картинки... Джейн воспроизводит всё, что запомнила, листая комиксы. — Они яркие, они такие яркие, прям как ты, — Джейн дышит, боясь открыть глаза и увидеть серые прозрачные зрачки Макс, — отпусти черноту, проснись... проснись... Это не сон, тебе в другую сторону. Ты должна идти к свету. Видишь цвета? Их больше, чем ты думаешь. У Джейн под веками вспышки разноцветные формируют яркие образы. Но Макс спит, бледная, как полотно, которым накрывают мертвецов в моргах. Джейн выдыхает прежде, чем отстраниться. Чернота кусает её, как свора собак. Словно Макс хочет, чтобы её оставили. Но она ведь... Она не хотела умирать... На часах одиннадцать вечера. Молочный напиток растворил в себе лёд. Колени Джейн упираются в теплое тело. А разум помнит холодный темный коридор внутри сознания Макс. Сейчас зайдут врачи или медсестры. Нет смысла в цветных картинках. Макс как прибор, чей провод подключен к розетке, но выключен изнутри. Питание есть, но внутри что-то замкнуло. Джейн всё равно полулежа прижимается к боку Макс, рассматривая своё отражение. Одиннадцать смотрит на неё едва отросшими кудряшками... Еще более потерянная, чем в детстве... Джейн наизусть знает все цвета радуги, но они не возвращают яркую рыжую Макс... Чудо бродит где-то по палатам мимо них, словно тоже блуждает во тьме... — Я здесь Макс, — Джейн находит пальцы, наполовину скованные гипсом, — даже если ты не видишь... Джейн засыпает. И у Макс ресницы дрожат, как непослушные барашки на кончиках теплых волн...