Я здесь, Макс

Джейн собирает теплый вязанный плед, победно неся его в больницу, словно от этого зависит скорое пробуждение Макс. Но медсестры уверяют — почти всё тело её подруги в гипсе, поэтому не нужно его перегревать. Но Хоппер чувствует — Макс не только одиноко, но и холодно. Вязанный плед остается лежать посередине, согревая тело, не тронутое гипсом. Пальцы у Макс холодные. Разум полон ледяной черноты и сырости под ногами. Там нет ничего, кроме звенящей тишины. Не к чему прикоснуться, некого согреть... И Джейн, открыв глаза, вытирает рукавом прохладную кровь, успевшую коснуться губ. Привычный вкус металла и непривычное ощущение безнадежности. Поправляет плед, будто он сполз, будто Макс имеет способность двигаться. Рядом совсем нет места, но Джейн укладывается в болезненный кокон, складывая невидимые крылья остывающей надежды. Макс холодная, но под пледом тело вдруг согревается. Тело её всё еще здесь, хочет она этого или нет... — Она любила обниматься, — Джейн смотрит полулежа на Лукаса, прервавшего чтение комикса, — и кожа у нее всегда была прохладной. До того, как мы стали подругами, я думала, она, как пламя, горячая, или... как утюг... Лукас давится смехом, заставляя Джейн вздрогнуть. — Утюг? — его белые зубы расплываются в улыбке. — Ну у тебя и сравнения, Оди... Утюг... Джейн ничего не понимает. — Да, в первый раз я им обожглась... — она моргает, и её карие глаза увеличиваются, такие неподдельно искренние. — Я не знала, как им пользоваться. — В чём-то ты права, наверное, — Синклер пожимает плечами, — это странно, но она и правда словно "утюг". Её отношение к миру... Она кипяток внутри, она может сжечь всё дотла, если неправильно ухватиться, но... если дать ей время и найти подход, она сглаживает все твои неровности, превращая их в идеал... Утюг... Грубо и необходимо... Джейн кивает, благодаря за очередную объясненную метафору. — Но кожа её всегда была прохладной, как волны или прибой... — Хоппер теснится, переворачиваясь в сторону Макс. — Только щеки всегда горели. Чаще от негодования. Лукас то ли хрипит, то ли смеется. — Мне иногда кажется, ты знаешь её лучше, чем я, — он шуршит листами комикса от нечего делать. — Она верила в твои суперсилы, даже когда мы не верили. Она повторяла "нам нужна Оди" или "с этим разберется только Оди". В последние дни мы не особо общались, но она очень хотела тебя обнять... В последнее время она "не горела", а "потухала", как восковая свеча, знаешь... Джейн знает, аккуратно играясь с пальцами Макс, перебирая их, словно струны. Знает, как тяжело без поддержки. Настолько тяжело, что ты готов верить плохим людям и совершать необдуманные поступки. Лишь бы вернуть самообладание. Поэтому ей необходимо, чтобы Макс чувствовала тепло не только физическое, но и духовное. Тепло должно греть изнутри, ведь только так можно победить изнанку, в которой она заперта. — Только тихонько, — Лукас кашляет, потому что в палате довольно прохладно и ручки у стульев металлические и холодные, — пальцы ей тоже вправляли. Я не знаю, чувствует ли она, скорее нет... Но это очень больно... Джейн перестает перебирать пальцы, ну руку не отпускает... Ей кажется, что сейчас в прикосновении она нуждается даже больше, чем Макс. Вдруг боль заставит её вернуться? Ведь боль заставила Джейн вернуть свои силы. Ей не хочется, чтобы Макс было больнее, чем она уже испытала. Но иногда... Джейн смаргивает... Иногда... — Иногда боль лечит... — Мне кажется, с неё хватит боли... — Лукас уходит, скрипя дверью палаты. У них лето и все проблемы позади. Мир остыл от вторжения изнанки. Мир спит, и Джейн слушает вполне естественные подземные толчки, совершаемые деревьями, жуками и земной корой... Но она возобновляет игру с пальцами Макс, потому что всё, что Джейн хочет — чувствовать жизнь в паре сантиметров от неё. Жизнь однозначно присутствует в теле Безумной Макс, она течет по венам и греется в стуке сердца, ещё... дыхание... слабое-слабое... Но стоит Джейн наклониться поближе, оно как будто усиливается. Её кожу обдает теплым, даже горячим дыханием. Или Джейн только убеждает себя в этом. Она кладет кончики пальцев на теплые губы, сухие... Иногда смачивает их водой. Медсестры ругаются, ведь Макс питается через трубки, но видеть трещины на губах, как видеть Хоукинс, разрываемый изнутри. Поэтому всё равно... Она считает бледные веснушки, несмело надавливая на каждую, будто пазл собирает, и щекочет то пальцами, то дыханием, и уверяет себя, что не зря, и однажды тело дернется навстречу касаниям, как дернулось тогда в кромешной темноте изнанки... Джейн теплая. Одетая в странное платье, поверх которого натянут колючий свитер Майка. Она всё ещё таскает его вещи. Его или Уилла. На улице тепло, даже жарко, а тут — холодно и приборы тихо пищат. В конце концов — вещи — только вещи, и какая разница чьи — её, Уилла, Хоппера или Майка. А вот дружба с Макс — была только её. И рука Макс, пальцы Макс в ладони Джейн — принадлежат Джейн. И последние картинки у Макс в голове — тоже были её картинки, картинки Джейн, которые она старалась собирать на полу изнанки из черноты и слякоти. Конечно, Макс бы фыркнула или посмеялась бы, сказала бы, что снова общение с мальчишками заставляет её мозг "тупить", но Джейн влюбилась бы даже в эту язвительность, будь она правдой. Джейн устает, игнорируя колючий свитер. Падает рядом, рассматривая Макс так близко, насколько это возможно. В сущности — смотрит на больничный халат и ровно вздымающуюся грудную клетку. Впервые грудная клетка действительно оказалась "клеткой". Джейн сжимает пальцы Макс, забывая слова Лукаса об аккуратности и серьезности. — Я знаю, что ты чувствуешь, но даже если и нет, — глаза Джейн слипаются, словно вбирают темноту Макс, — я всё равно здесь... Я здесь, Макс. Макс Мейфилд тяжело сглатывает спустя минуту, и пальцы её дергаются в теплом захвате чьих-то цепких рук.