Я здесь, Макс

Джейн слушает каждый шорох в палате, пытаясь отфильтровать все звуки до одного единственного — тихое ровное дыхание Макс. Но... Не выходит. Только мягкий звук приборов да шуршание за дверью. Макс дышит — это и видно, и, если приложить ладонь к груди — ощутимо. Но дыхание само по себе, отмечает Джейн, как касание крыла бабочки. Его не слышно. Джейн старается быть более шумной, более слышимой. Она часто говорит, хотя это на нее совсем не похоже. Рассказывает обо всем: о том, что солнце в Хоукинсе несмотря на осень всё такое же ярко-красное, что Майк сдает на права, а ей страшно даже смотреть на "коробку передач" (хотя машины поднимать в воздух может без труда), что Хоппер стал намного мягче и многое разрешает, а их семейные вечера самые уютные... , но... она всё равно бы хотела закрыться у себя в комнате и слушать классную музыку, листая журналы, которые Макс, конечно, обязательно возьмет с собой... Обязательно однажды возьмет с собой... — Слышишь? Джейн вдыхает запах моющих средств и лекарств. — Лукас вчера включал эту песню, — она зачем-то щелкает пальцами, создавая дополнительный звук, словно и секунда тишины может повлиять на медленное увядание Макс, — ту самую... знаешь, я думаю Кейт Буш тебе надоела, поэтому, — Джейн ныряет в бумажный пакет, вытягивая наушники и кассеты, — я принесла много разной музыки, хотя едва ли хорошо знаю твой вкус в исполнителях. Здесь просто всё, что я нашла... Кассеты не умещаются в руках и падают с характерным треском. Джейн включает Мадонну, слушая первые две секунды шуршания. Песня плавно обтекает помещение, закрывая девушек в свой плотный вакуум. Джейн тихо подпевает, протянув один наушник для Макс. На её лице лихорадочный румянец, и Хоппер чувствует, но игнорирует то, как пылают её щеки от чего-то. Она касается всего, до чего можно коснуться. Она ведет себя, словно кошка, оставленная больным хозяином: ей есть, куда идти и с кем провести время, но она беспомощно трется о холодную ладонь. Иногда Джейн хочется кричать, так громко, чтобы слышно было под землей, куда уволокло сознание её подруги потустороннее зло. Кричать, как тогда, в коридорах её самого первого дома, когда тащили её, маленькую, в темное крохотное помещение, чтобы исправить то, что на самом деле не было сломано. Сердце. Чувства. Сострадание. — Я знаю, как тебе было одиноко, — она сжимает уже горячие от её собственных ладоней руки Макс и пытается отыскать очередную веснушку, — мне тоже было одиноко. Мне не хватало тебя и твоей уверенности. Потому что я, на самом деле, трусиха... Да. Я сама не ожидала, но ей невольно становишься, когда понимаешь, что "не вписываешься". Мне не нравится это слово, ведь оно не связано напрямую с человеком. Пишут ручки, вписывают люди, но людей не вписывают! Так? Но так часто говорят за пределами школы... Мне казалось, я нормальная, казалось, я могу... Что друзья могут быть где угодно и найти их не сложно, ведь я нашла вас, а потом вспомнила — это вы меня нашли, потерянную и бежавшую. Майк, Лукас и Дастин. Даже ты! Ты тоже... Ты нашлась, понимаешь? Джейн тянется к карману в брюках, доставая конверт, на котором написано её имя. Почерк Макс. — Не теряйся, Макс... Письмо в конверте. Крафт. Возьми и прочти. Но ей... отчего-то считающей, что письмо прощальное, хочется только разорвать его и выбросить в окно, чтобы улетело, как нелепая мыль. Но это Макс писала. Она старалась. Тут её эмоции, и, как знать, вдруг и правда — последние... — НЕТ! Нет, нет, нет! Ты не умрешь! А письмо... Можно, я его прочту? И словно Макс кивнет, смотрит ей в лицо. Всё такое же — фарфоровое из-за длительной комы, но с темными веснушками, почти бледными, однако всё равно заметными на ещё более бледном лице. — Вот, послушай... Знаю, что ты, конечно, помнишь, что написала, но я хочу, чтобы ты слышала, как читаю его я... Письмо хрустит от долгого пребывания в сложенной форме. У Джейн дыхание сбивается, будто и правда Макс смотрит, слушает и ощущает дрожь её ладони в своей. "Глупая Оди!" Джейн давит смешок с такого дерзкого начала. Все в духе Мейфилд. "Глупая Оди. У меня никогда не было сестры, только Билли, брат, которого я бы с удовольствием обменяла на самого крикливого и вонючего петуха. Но... Я всё чаще думаю, что и он каким-то образом способствовал нашему знакомству, пусть и косвенно. Вот что я хочу сказать... Я скучала. Весь год. Ты, наверное, выросла, завела целую толпу подруг. Ты ведь правда самая клевая из всех, кого я только встречала, даже если не рассматривать мой узкий круг общения! Дело вовсе не в твоих силах! Ты наивная, но твоя наивность обезоруживает. Ты добрая, и мне нравится учить тебя новым словам. Нравилось... Теперь ты в Калифорнии, а там, сто процентов, до ужаса жарко. Надеюсь, к твоему возращению встретить загорелую девчонку! Я надеюсь, ты не переживаешь, что не смогла вернуть силы. Надеюсь, они вернутся. Не потому что без них ты перестала быть Оди, а потому что — я чувствую — тебе это необходимо. Как полет для птиц, и всякая романтическая ерунда, которая из-за постоянной музыки в наушниках появляется у меня в голове всё чаще. Я знаю, там с тобой Уилл, но... Если тебя обижают, знай, я достану их даже будучи мертвой... Ребята лучше тебе расскажут о том, что сейчас происходит в Хоукинсе, потому что рассказчик из меня так себе, поверь. Но беда в том, что единственное о чем я жалею в эту минуту, это то, что я не могу тебя обнять перед лицом своей возможной гибели в будущем. С тобой, Оди, я чувствовала себя спокойной, мне казалось, что я в безопасности, а теперь мир рушится, как карточный домик. Письмо от мертвеца — такая себе затея, но иначе я и не могла. Я так мало сказала, когда мы прощались и ты уезжала в Калифорнию, что сейчас я хочу сказать как можно больше, а слова все не приходят. Ни одного, кроме "люблю". Твоя подруга Безумная Макс" У Джейн в глазах дрожат слезы, их так много, и они ужасно тяжелые. Джойс как то сказала: "У меня словно ком в горле". Джейн словно заставили глотать песок, и теперь внутри все режет и горит, как будто её выбросило на берег, смыло волной под палящее солнце, а она даже вдохнуть в полную силу не может. Она соврет, если скажет, что уже испытывала такое. Когда узнала, что Джим Хоппер погиб? Да. Но внутри есть сейчас и еще что-то. Такая тонкая неуловимая нить, точно похожая на нежность, но еще более мягкая. Теплота, заключенная в комок боли. Лампы в палате слепят, раздражают и без того напряженные глаза. О свет бьется мотылек. Джейн осознает, что время близится к ночи, а значит её будут искать, ведь она обещала прийти на семейный ужин. Да и все равно! А как же Макс? Бледная маленькая Макс, которая тут совсем одна тонет в запахе медикаментов и мыла... Макс, которая больше всего в последнее время хотела просто обняться... Джейн думает, что она не в силах остановить поток мыслей, рвущихся лавиной вместе с болью и слезами. Джейн уверена, что семья поужинает и без неё так же неплохо, как и с ней, потому что Макс — тоже семья, и сейчас совсем одинока в своем черном беспросветном вакууме. Ей необходимо, Джейн просто уверена, что необходимо слушать кого-то, пусть так... Но даже врачи говорят, что с Макс нужно разговаривать! А у Джейн словно море в горле никак наружу не выйдет, точно там платина не пускает, и, когда сорвет её, — неизвестно... Она тянет ладонь к лицу Макс, убирая отчего-то вылезшую прямо на лицо рыжую прядь, проводит невесомо вдоль, ощущая мягкость и холод кожи. Эмоции выпивают её без остатка. От того, что Макс уже всё сказала, всё, что хотела, пока она и не подозревала о том. Что в одном слове — люблю — уместился мир, сжатый до основания и заключенный в мерный пульс едва не умершего тела. Одиноко, холодно. — Нет, Макс, — Джейн шепчет, а вырывается только хрип, — слышишь? Нет... Мне тоже было одиноко, тоже больно, и подруг я не завела, и я совсем-совсем не клевая, даже не смешная, как оказалось, вернее, — Джейн шмыгает носом, давит слезы и ненужную жалость, — смеялись-то как раз достаточно, но это не тот смех... Плохой смех. Я ненавидела дни в Калифорнии. Я хотела домой, в Хоукинс. К ребятам, к тебе... Я так этого хотела, что боялась писать кому-то, кроме Майка. Потому что, стоило мне написать тебе, я бы тут же приехала. Мне не хватало друзей, тех, с кем "плохой смех" кажется чушью, а не тем, после чего не можешь нормально спать... И платину, наконец, прорывает. — И я люблю тебя, Макс, невыразимо сильно, даже если ты не слышишь. Это важно само по себе. Джейн укладывается, прижимаясь щекой и ухом к мерно вздымающейся грудной клетке, точно ей три года. Она не помнит своё детство, наполненное ложью. Сейчас же все такое реальное. — Прости, что не писала. Прости, Максин... Джейн чувствует, как слезы высыхают. А новые не могут выйти, потому что она им не разрешает. Что-то дергает Джейн совсем невесомо за кудряшку. Что-то поднимается по диафрагме вверх, словно собирая тело по кусочку. Даже мотылек перестал биться о лампу. — Макс, — шепчет Мейфилд, словно волны целуют сознание Джейн. Джейн поднимается, чтобы слезы вдруг капнули на больничную одежду прямо туда, куда она прижималась щекой секундой ранее. Макс моргает, словно пленка намокла. Глаза из мутно-голубого переходят в цвет почти синий. Зрачки немного увеличены. Но смотрит на Джейн, словно видит не впервые за год, словно всегда на неё смотрела. Просто проснулась. — Моё имя — Макс. Не Максин, — самая живая Макс смотрит на льющую слезы раскрасневшуюся Джейн, — я не глухая... Привет, глупая Оди...