Beyond

Ветки хрустят под подошвами кроссовок. Высокая трава, тянущаяся к ногам и словно пытающаяся заблокировать путь, безжалостно втаптывается в грязь. Запах влажной коры и разрытой земли обволакивает носовую полость вязкой плёнкой. Крики птиц эхом проносятся по лесу, хмуро зеленеющему под графитовым небом. Доски старого несуразного моста продавливаются и гулко скрипят, когда Минхо проходит по нему над тонким журчащим ручьём, полным камней и крошечных серых рыбок. Пропитанный тиной ветер ерошит ореховые волосы, залезает под футболку, царапая кожу. Ремни на расстёгнутой кожаной куртке хлопают, ударяясь друг о друга. Воздух пропитан сыростью, при каждом вдохе оседающей холодной слизью на стенках горла. Размытая тропа поднимается вверх по небольшому склону, уходя дальше в арку из сплетённых крон деревьев, с которых летят капли прошедшего дождя. Чем глубже в чащу, тем меньше света прорезается сквозь поблескивающую листву. Тем громче становятся шорохи, похожие на навязчивый шёпот, словно обдающий похолодевшие уши скользким дыханием. Они чуют, зачем он пришёл сюда. Приветствуют, как друга. Пусть даже растения отчаянно цепляются за одежду и волосы, пытаясь удержать на месте и не дать пройти дальше. Пытаясь остановить. Мошки бьются в лицо. Кроссовка проскальзывает по чавкающей земле и Минхо едва не падает, взмахивая руками. Он на какое-то время останавливается, будто приходя в себя от встряхивания, оборачивается, смотря на бесконечный зелёный лабиринт, утопающий в мрачных покачивающихся тенях, после чего продолжает путь. Ничто его не остановит. Выбор уже сделан. Слева раздаётся треск, куст шиповника вздрагивает. Что-то маленькое и тёмное проносится среди высокой травы. Пару раз в поле зрения попадают юркие ужи и толстые лягушки, скрывающиеся из виду, едва заметив Минхо. Когда деревья, наконец, редеют и тропа перетекает в небольшую холмистую поляну, затаившуюся среди восточного леса, он видит крупного ворона на ветке сосны. Его оперение настолько чёрное, что очертаний крыльев практически не видно. Только глаза остро поблескивают в пасмурной дымке, наблюдая за гостем. Посреди поляны стоит маленький потрёпанный дом с явно гнилыми досками. Крыша покосилась, от окон остались одни лишь проёмы, дверь висит на нижней петле, практически лежа на погнутых перилах крыльца с отсутствующей ступенькой. Ползучий плющ полностью захватил фундамент и тянулся вверх, грозясь через пару лет оплести никому не нужное здание вплоть до самого кончика крыши. Раньше оно служило домиком лесника, но пустовало уже не одно десятилетие, брошенное всеми в недрах природы. Крыльцо трещит, стоит только Минхо опустить на него ногу. Не обращая на это внимание, он проходит через порог, покрытый изумрудным мхом. Комнат в помещении нет. Оно представляет собой один тёмный квадрат с грязно-жёлтыми потёками на потрескавшихся белых стенах с облупившейся краской. Некоторые половицы сломаны и висят вовнутрь фундамента. Из мебели имеется лишь переломанный каркас кровати и громоздкий книжный стеллаж с упавшими полками и разбухшим томиком по домоводству. В некоторых местах лежат кучи из сгнившей листвы, занесённой ветром. У дыры в крыше колышется паутина с застрявшей трухой. Покрутив головой, Минхо переступает через сломанные половицы, доходит до дальнего угла и садится на пол, даже не отряхивая его. Теперь это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения. Он лезет в карман куртки и достаёт оттуда маленький прозрачный пакетик. Внутри находятся пять круглых таблеток разного размера и четыре овальных. Разные виды снотворного, которые он понемногу воровал то из сумок коллег в кафе, то из рюкзаков одногруппников, когда те выходили из аудитории. Хорошо, что в последнее время у многих людей проблемы со сном и головой в первую очередь. Достаточно просто послушать разговоры, чтобы узнать, кто ходит на терапию и может иметь при себе что-то полезное. Таблетки высыпаются на ладонь. Минхо переворачивает их пальцами, зажимает одну и вертит, рассматривая. Сомнений нет, только смирение. Он пришёл сюда с твёрдым намерением убить себя. Он давал себе время передумать. Найти хоть что-то, за что хотелось бы цепляться. Не получилось. Поэтому выпив пару рюмок соджу, он решил, что пора. Хватит с него этого бессмысленного таскания себя за шкирку из точки в точку. Зачем? Что это даст? Он не чувствует ничего, кроме этого ноющего кратера внутри. Он больше не хочет так жить, потому что это ущербное существование не жизнь. Без долгих раздумий закинув всю горсть в рот, Минхо открывает недопитую бутылку и делает несколько больших глотков, морщась от обжигающего ощущения. Стекло с грохотом приземляется на деревянный пол, он шумно выдыхает, промаргиваясь. Пищевод начинает гореть, за раз ушла вся имевшаяся половина бутылки. Осталось потерпеть совсем немного. Скоро он освободится. Скоро его грудную клетку перестанет сверлить изнутри. Его всё равно никто не будет искать. В университете про него забудут почти сразу, посокрушавшись для вида. На работе тоже. Отец обрадуется поводу нажраться. Это было его главное счастье в жизни, больше его ничего не интересовало. Никогда. Глаза бессмысленно вперены в измазанный грязью плинтус. В дверном проёме видно покачивающиеся ветки. Пробиравший тело холод, скользящий сквозь трещины и просачивающийся через половицы, постепенно начинает исчезать. Шорох листвы вокруг как будто становится громче, отдаваясь от стен. Неразборчивый шёпот подбирается ближе. По коже бегут мурашки, кажется, что уха касаются ледяными потрескавшимися губами, но слов всё равно не разобрать. Минхо ведёт изрядно потяжелевшей головой, которая нелепо дёргается, заваливаясь набок, но никого рядом с собой не видит. Впрочем, окружение расплывчатое, как если бы он смотрел в окно, по которому льёт дождь. Даже очертания собственной ладони получается различить с трудом. Вдох спотыкается. Втянуть получается лишь тонкие струйки пропахшего гнилью воздуха. Желудок жжёт сильнее и это жжение пробирается выше, заполняя грудную клетку, накаляя рёбра. Минхо пытается поднять руки, но едва метнувшись вверх, те падают на бёдра, как мешки с песком. Мысли путаются, сталкиваясь друг с другом, лоб словно простреливает молнией, но та не приводит в себя, а наоборот, заполняет глаза чернотой. Лёгкие дребезжат и сжимаются от попытки урвать кислород. Непроизвольно выгнувшись в спине от прошедшего разряда и мелькнувшей паники из-за неспособности сделать абсолютно ничего, Минхо летит боком на пол, закрывая закатившиеся глаза. Колющий озноб прорезает спину. Сквозь толстую пелену начинает прорезаться шелест листвы, больше напоминающий статик в телевизоре. Он становится громче, давя на слух всё сильнее, пока, наконец, не накрывает взрывной волной, заставляющей в истерике распахнуть глаза. После взрыва из какофонии звуков наступает неожиданная тишина, которая едва ли не оглушает. Вдали щебечут птицы. Минхо стоит посреди леса и недоумённо оглядывается. Как он здесь оказался? Он же только что сидел в той развалюхе. Взгляд опускается. Одежда та же. Он водит руками, сгибая пальцы, после чего лезет в карман. Ни телефона, ни кошелька нет. Шею холодит промозглой сыростью. Он умер? Так выглядит тот свет? Его персональный ад, сотворённый из последнего места пребывания? Внутри нет никаких ощущений. Желудок не жжёт, лёгкие не требуют воздуха. Он чувствует себя… никак. Пустота. Ноги сдвигаются с места, бесцельно неся его куда-то. Есть ли здесь какая-то конечная точка? Природа тоскливо завывает, провожая его внимательным взглядом. - Минхо? Донёсшийся с правой стороны женский голос был едва различим, но всё равно заставляет голову резко повернуться. Впереди сплетённые ветки деревьев с запертым среди них сумраком. Ни души. Брови чуть хмурятся. Ветер? - Минхо? Теперь он звучит чётче. И заставляет что-то болезненно сжаться, в мгновение ломая царившее ничто. - Мама? Неуверенный шаг по разъезжающейся мокрой земле с втоптанными подорожниками. Тяжёлые ветки дуба грузно покачиваются. Холод кусает кожу. - Минхо? - Мама! – он срывается с места, уже ни капли не сомневаясь и чувствуя, как сердце заливается в бешеной трели. – Мам! Лицо царапают колючки, ноги перескакивают через упавшие стволы, пни и невысокие кустарники. Полы куртки развеваются и хлещут по бокам. Челюсть сводит от подкатившего кома. Она здесь. Она ждёт его, он снова сможет её увидеть. - Мама, где ты? - Минхо, это ты? - Да, мам, скажи, куда мне идти? – Минхо останавливается, переводя сбившееся дыхание и осматриваясь, переставая понимать, с какой стороны шёл голос. – Мама? Ответом служит шуршащая тишина. Куда ни посмотри – всё выглядит одинаковым. Шершавые стволы деревьев, блестящая от капель листва и бродящие тени, из-за которых кажется, что сотни фигур парят вокруг него, зажимая в тиски. Царящая полутьма превращает всё окружение в сплошное волнующееся месиво. Грязно-молочное небо в прорезях кажется замороженным. - Мама! – зовёт Минхо задрожавшим голосом, полным бессильного отчаяния. – Мама, где ты? Безмолвная чаща напирает со всех сторон. Помявшись на месте, Минхо сжимает кулаки, заставляя себя собрать остатки самообладания, и направляется в сторону, из которой, как ему кажется, он слышал родной голос последний раз. Тело начинает колотить, он ёжится, рвано вздыхая. С каждой секундой становится всё холоднее. Кроссовки бредут по белому клеверу. Колючие ели начинают расти плотнее друг к другу, перегораживая путь хвойной стеной. Минхо пытается обойти их, переступая через спутанные ветки, после чего лезет уже напрямую, разводя их руками и царапая кожу об иголки. Наконец, впереди начинает маячить тусклый свет. Пробравшись через последний переплетённый ряд, он чуть не вываливается на опушку с цветущей полынью. - Мама? Посреди тысяч маленьких жёлтых цветов спиной к нему стоит женщина с угольными волосами до талии, подрагивающими на пряном ветру. На ней надето пастельно-голубое платье с крохотными ромашками. Платье, в котором она вышла из дома и больше не вернулась. В этот момент она оборачивается. - Минхо? - Мама! Радостно вскрикнув, он несётся вперёд, пересекая поле. Сердце колотится, ноги практически ватные, но со стойкой упрямостью сминают всё на своём пути. Как же он мечтал снова её обнять. - Стой! Не подходи ко мне, - поначалу удивлённое лицо матери вдруг становится жёстким, брови хмурятся и она делает шаг назад, выставляя руки. - Что? Мам, это я, - Минхо останавливается в паре метров от неё, растерянно замедляясь. - Что ты здесь делаешь? Зачем ты пришёл? - Я… Что не так? Почему ты злишься? - Как ты мог так поступить? Зачем ты это сделал? – глаза женщины строго полыхают. - Сделал что? - Тебе нельзя здесь находиться, ещё рано. - Мама, я так соскучился. Пожалуйста, дай мне обнять тебя. Минхо шагает вперёд, вытягивая руки, глаза начинает жечь от подкатывающих слёз. - Нельзя, - женщина снова отходит. – Твоё место не здесь. Ты должен вернуться сейчас же. - Почему нельзя? Я никуда не пойду, я буду с тобой. - Уходи, ты ещё можешь вернуться. Твоё время не пришло. - Куда вернуться, мам? – Минхо всхлипывает и первая слеза разрезает щёку. – У меня никого не осталось после того, как ты умерла. Мне нечего там делать, я больше не хочу так жить, я устал от того, что мне так больно. Я хочу остаться с тобой. - Он найдёт тебя. - Кто? - Ты ему нужен. Вы должны держаться за жизнь. - Про кого ты говоришь? В этот момент из-за леса с дальней стороны поля доносится рокочущий шелест. Небо в той части чернеет, словно его накачивали гуталином, и будто начинает опускаться, наседая на чащу. - Уходи отсюда, быстрее, - женщина обеспокоенно оборачивается. – Беги, пока они не увидели. - Кто они? Нет, - Минхо двигается вперёд. - Беги! – требует она с округлившимися от ярости и страха глазами. - Мама, почему? Почему я даже не могу обнять тебя? Мне так тебя не хватает. Минхо выдавливает слова сквозь свистящий плач, горло сковывает, грудную клетку трясёт. Увидев это, женщина вдруг смягчается, как будто не выдержав, её губы кривятся в изломанной улыбке, полной грусти и щемящей нежности. - Нашим мирам нельзя соприкасаться, котёнок, понимаешь? Я не могу позволить тебе по глупости остаться здесь. А теперь беги изо всех сил, беги, не останавливаясь. Ради мамы, хорошо? Пожалуйста, Минхо. Уходи. Ну? Его раздирает от отчаяния буквально физически. Вот она, его мама, прямо перед ним, он не видел её с похорон два года назад. И каждую ночь представлял, как обнимает её, как слушает её голос, как снова чувствует себя в безопасности, пропитываясь её теплом. Но, наконец, встретившись с ней, он не может даже коснуться её. И она просит его уйти, вернуться в настоящий ад, где от неё осталась только урна с прахом. - Пока, мам. Я тебя люблю. Минхо рывком разворачивается, прикладывая к этому, кажется, все силы, какие только остались в нём, и мчится обратно в чащу, размазывая по лицу слёзы, застилающие глаза и мешающие видеть. Нутро будто разрывает от троекратно усилившегося чувства горькой потери. Как же она ему нужна. Его мир рухнул после телефонного звонка, сообщившего о том, что его матери больше нет. Рухнул и завалил его под кусками бетона и осколками стекла. А теперь, когда он вновь смог увидеть её, ему приходится бежать обратно. Но он не мог ей отказать, ради неё он сделает всё, что угодно. Шелест позади становится громче, Минхо слышит, как ломаются ветки и валятся деревья, но не находит смелости обернуться. Шёпот проникает в сознание, опутывает мозг холодными щупальцами, от хвойного запаха нос практически дерёт. Ступни начинают тяжелеть, хочется упасть на землю и просто сдаться, потому что он даже не знает, куда бежит и от кого. Однако он заставляет тело продолжать двигаться. Нельзя останавливаться, мама запретила. Лопатки обдаёт ледяным смердящим дуновением, душу опутывает животным страхом, заставляющим поджилки трястись. Минхо кажется, что его грудь сейчас взорвётся, он уже не обращает внимание на ветки, раздирающие его лицо, и просто пытается не дать себе упасть. Он влетает в кусты чубушника, расталкивая их руками, и вырывается вперёд. Вот только вместо сырой земли там оказывается засасывающая пустота. Он даже не успевает вскрикнуть, как его утягивает вниз, швыряя из стороны в сторону. Вокруг наступает тьма. Капли дождя монотонно барабанят по доскам. Угрюмо и протяжно грохочет гром. Ветер завывает в трещинах, холодные потоки воздуха пронизывают пространство, словно покрытая инеем паутина. Потяжелевшие веки с трудом вздрагивают в попытке приподняться. Голова гудит так, словно в неё засунули включенный мотор старого трактора, череп дребезжит, грозясь разойтись по швам. В нос бьёт кислый запах, заставляющий поморщиться. Минхо делает слабый вдох и тут же начинает кашлять от шматка слизи, перекрывшего дыхательные пути. Грудная клетка трясётся, отдаваясь жгучей болью. В желудок словно засунули металлические спирали, по которым пускали ток. Наконец-то втянув оборванные порции воздуха и заполнив засаднившие лёгкие, Минхо стонет, переворачиваясь на спину и с трудом распахивая глаза. Впрочем, полностью повернуться не получается – плечо упирается в холодную стену. Над ним – дырявый деревянный потолок с узкими трещинами, через которые на лицо падают капли дождя. Небо грязно-бетонное, наседает так, как будто скоро под ним начнёт трескаться крыша. Рука, словно весившая тонну, кое-как поднимается, вихляет в сторону, не до конца поддаваясь контролю, и падает на лоб. Гудение всё никак не стихает и вызывает противную тошноту, мысли ползают в замедленном темпе, воспоминания о том, где он находится, возвращаются не сразу, с боем пробиваясь через плотный туман. Минхо поворачивает голову. Источник кислого запаха становится понятен. Он лежит в собственной рвоте с остатками сэндвича на завтрак и двумя не растворившимися, а просто набухшими таблетками. Не получилось. Опёршись ладонью о гнилой пол, он со второй попытки поднимает себя, заставляя сесть и откинуться спиной на стену. Раздаётся тяжёлый вздох. Сквозь вату в голове пробирается ненавистная желчь. Жалкое создание. Даже убить себя не смог. - Мама. Воспоминания о странном сне, который он видел, постепенно оживают, впрочем, всё равно оставаясь за какой-то плотной вуалью. Он готов поклясться, что слышал её голос так чётко, словно он был реальным. И почему он бежал? Куда? Минхо не помнит. Помнит только, как сильно защемило сердце при виде матери. Какая сладкая была боль от возможности вновь видеть её лицо перед собой. Пальцы зарываются в волосы. Ни дня не прошло, чтобы он не думал о ней. Эти два года тянулись, как в душащих зыбучих песках. Он ничего не хочет. Не может отвлечься дольше, чем на пару часов. Он не знает, куда себя деть в мире, в котором он больше никому не нужен. И никто не нужен ему. Он ведь просто хотел, чтобы эта боль прекратилась, а теперь стало ещё омерзительнее. Почти четверть часа уходит на то, чтобы тело полностью вернуло подвижность. Минхо кое-как поднимается на ноги и те мгновенно дают слабину, заставляя его полететь к стене сбоку и ухватиться за пустую оконную раму в поисках хоть какой-то опоры. Цепляясь за неё изо всех сил, которых было немного, он выравнивается и начинает ловить баланс. Больше всего мешает то, как сильно ломит голову, он готов поклясться, что даже если ударить по ней кувалдой, боль и то будет слабее. Ситуацию не красит и свернувшийся в тугие узелки желудок. Когда он выбирается на улицу, дождь льёт в полную силу, вспарывая землю. От каждого удара вверх поднимаются капли грязи. В самый раз, чтобы прийти в себя. Он едва успевает дойти по опушке до леса, как его волосы уже насквозь мокрые, а джинсы липнут к ногам. В лесу потоки уже не такие сильные, мешает листва, но всё равно противно забираются за воротник и студят позвоночник. Туман в сознании заметно прочищается, хотя скованность, вызванная отвратительной мигренью, остаётся. Шагая по размывающейся тропе, Минхо замечает лопух, в котором собралась вода. Зачерпнув её ладонями, он умывается, смывая с щеки и шеи остатки рвоты. Ноги бредут на автомате, он не знает, куда идёт и зачем. На суициде его планы обрывались, поэтому непонятно, что делать теперь. Видимо, вновь влачить своё ущербное существование, пока он не наберётся смелости найти более эффективный способ. В подсознании едким червем сидит приказ матери возвращаться, потому что его время не пришло. Попытка мозга спасти своего бестолкового хозяина? Он ведь не мог встретить маму на самом деле, она умерла, с того света не возвращаются. Пусть даже очень хотелось в это верить. Хотелось верить в то, что они правда встретились. Кроссовки все облеплены грязью, смешанной с травой. Минхо непонятно каким образом выбирается из леса и шагает по парку, вперившись взглядом в мокрый блестящий асфальт. Дождь затихает, испуская последние грустные капли, и дробь прерывается, давая место непривычной тишине. Слышно только, как где-то вдали машины и мотоциклы рассекают по лужам. Тело ломит от кусачего озноба, нижняя губа подрагивает, с кончиков зачесанных назад волос падают капли. - Ау. Не видя ничего перед собой, Минхо вдруг с кем-то сталкивается. На асфальт падает маленькая коробка, переворачиваясь несколько раз. - Простите. Растерянно буркнув извинение, он наклоняется и подбирает её. Глаза видят, что это коробка от телефона. Этого ещё не хватало. Денег и так нет, а теперь ещё, возможно, придётся платить за чужую сломанную технику. Нужно было остаться в этом чёртовом лесу и сдохнуть от гипотермии. - Извините, я… Если что-то сломалось, то я заплачу, ну, частями, наверное. У меня нет сейчас денег, - Минхо отдаёт коробку парню, на которого впервые поднимает глаза, и видит такие же мокрые насквозь волосы, правда чуть более длинные и разделённые срединным пробором. - Думаю, Боб в порядке. - Боб? - Да, - парень кивает и поглаживает коробку пальцами. – Хомяк мой. Он умер вчера. - А, - Минхо недоумённо хлопает глазами, не сразу соображая гудящим от перенапряжения мозгом. – Мне жаль. - Ничего, бывает, он уже неделю болел, - незнакомец пожимает плечами, шмыгает носом и пару секунд молчит. – Сходишь со мной похоронить его? - Чего? Я тебя даже не знаю. - Я Джисон, - он протягивает руку. – А ты? Какое-то время он просто смотрит на незнакомца, не понимая, как на это реагировать. Казалось, что страннее день стать уже не мог. - Минхо, - в конце концов, он отвечает на рукопожатие. - Супер. Так что, пойдёшь? Мне просто грустно одному. А так хоть кто-то. Могу потом выпивкой угостить. Помянем. День действительно уже не мог стать ни страннее, ни тем более хуже. При мысли о выпивке что-то внутри шевелится. Не помешало бы залить как эту мерзкую мигрень, так и чувство собственной ущербности. И боль, усилившуюся от воспоминаний о родном голосе. - Пошли.