Beyond

Запах разрытой земли смешивается с пропитывающей воздух сыростью. Ветер сипло стонет среди покачивающейся листвы, сбрасывающей с себя ледяные капли. Дождя нет, но тучи над Сеулом такие плотные и тёмные, словно они больше никогда не разойдутся, навсегда скрыв солнце от чужих глаз. Джисон опускает коробку с мёртвым хомяком в вырытую ямку и начинает закидывать землю обратно маленькой садовой лопаткой, купленной в Дайсо. Среди комьев попадается разрубленный на двое червяк, который безразлично закапывается. Место для могилы было выбрано на входе в тот самый лес, из которого пришёл Минхо. - Что ж, пора прощаться, - Джисон стучит лопаткой по влажной грязи, выравнивая её, достаёт из кармана покоцанную розовую точилку для зубов и втыкает её на манер надгробной плиты. - Прости, что называл тебя вонючкой и шлёпнул по жопе, когда ты обкакал мне всю постель. Ты был крутым, Боб, тупым, но очень смешным. Поправив камень, Джисон встаёт, подтягивает чуть сползшие штаны и подбирает лопатку. Пальцы зачёсывают липнущие к щекам кофейные волосы. - Куда пить пойдём? - Плевать. - Окей, тут рядом есть один бар. Они шагают по лужам, собравшимся в неровностях бетонных плит, из которых была выложена площадка парка, в стороны летят брызги. Кроссовки всё равно были все вымокшие, дополнительная влага даже не замечается. Минхо радует то, что его новый знакомый не устроил сопливую истерику, потому что у него точно не осталось моральных ресурсов на то, чтобы кого-то успокаивать. У него их не осталось в принципе, он себя-то успокоить не может. Смерть чужого питомца его не трогает совершенно, потому что её не сравнить с тем, что пришлось потерять ему. В первую попавшуюся мусорку с глухим стуком летит лопатка. Джисон убирает руки в карманы и молча бредёт, думая о своём и, возможно, переваривая случившееся. Плакать он, может, и не плакал, вот только ни следа радости и безмятежности на его лице тоже не было. Брови нахмурены, плечи напряжены. Минхо это более, чем устраивает. Он не собирается притворяться, что ему не плевать, и вести задушевные разговоры. Лоб продолжает нещадно ломить, он готов поклясться, что слышит треск собственного черепа. Скрученные внутренности висели комком в одном месте, словно стягивая в себя всё тело и заставляя горбиться. Машины носятся по мокрому асфальту, создавая звуки крайне ущербного и грязного моря. Вывески горят уныло-жёлтым цветом. Торопливо снующие люди кутаются в одежду, спасаясь от промозглого вечернего холода. Огни зажигающихся фонарей отражаются от влажных поверхностей, но даже так кажется, что всё вокруг в склизкой графитовой дымке. Свежести после дождя не наступило, влажная плёнка окутывает глотку, с трудом позволяя сглатывать. В баре с массивной деревянной дверью, больше похожей на ту, что вела бы в замшелую таверну, заметно теплее. Под потолком горят висящие на толстых шнурах лампы, простые столики из ясеня заполняют пространство. Посетителей не очень много, в неторопливый джаз вплетаются гулкие голоса. Из области с маленькими диванчиками доносится низкий раскатистый смех и мужчины чокаются бокалами с пивом. За барной стойкой с круглыми кожаными стульчиками находится место для двоих. - Виски? Текила? – спрашивает Джисон, устраиваясь рядом и кладя телефон на столешницу. - Можно вас? – Минхо подзывает бармена. - Добрый вечер. Чем могу порадовать? - Дайте любую жёсткую хрень на ваше усмотрение. - Понял, - мужчина выдыхает с насмешливой улыбкой. – Сейчас всё будет. - Тяжёлый день? – Джисон издаёт смешок. - Да. Начался когда-то и не может закончиться. - Понимаю. Не понимает. Похоронить хомяка и мать – это две абсолютно разные вещи. Он может пойти и купить нового. Минхо из нового может купить разве что верёвку с мылом. Собранные в замок руки, лежащие на столешнице, оказывается, дрожат. Он только сейчас это замечает. В воздухе витает аромат лайма. Взгляд бездумно вперен в шкафчик, в котором стоят гранёные бутылки коньяка. Где-то в районе кадыка трепещут саднящие остатки истерики из сна. - Ваше Чудо, - бармен ставит перед ними небольшой поднос с восемью шотами. – Самбука, водка и кюрасао. Закуска нужна? - Нет. - Я так и думал. Приятного вечера. - Спасибо. Пальцы поднимают рюмку. Жидкость внутри прозрачная, только лишь в самой середине парит расплывчатая лазурная полоса. - За Боба, - Джисон протягивает свой шот. Минхо молча чокается и опрокидывает в себя жидкость, которая обжигает горло так, что в глазах мелькает. На пару секунд не получается даже сделать нормальный вдох. - Ох, жесть, - Джисон морщится, похлопывая себя по груди. – Если бы я был бухой, я бы от такого протрезвел к хренам собачьим. Испепеляя пищевод, жидкость продвигается дальше и через некоторое время Минхо кажется, что отягощающий узел начинает не развязываться, а поджигаться и плавиться, что его вполне устраивает. Его единственная цель – сделать так, чтобы отпустило. Неважно каким способом, лишь бы притупить всё то, отчего хотелось сжаться в жалкий комок и исчезнуть. Наружу вырывается шумный выдох. Слипшиеся от влаги волосы откидываются вбок. - Что ж. Из-за чего ты плакал? Слова Джисона заставляют Минхо недоумённо повернуться. Он не помнит, чтобы хоть что-то о себе говорил, кроме имени. - С чего ты взял? - У тебя глаза красные. И точки вокруг них. Такое только после того, как хорошенько проревёшься, бывает. Почему-то такая наблюдательность заставляет Минхо почувствовать себя так, словно он был подростком, которого поймали с сигаретой за углом школы. Когда знать об этом никто не должен был, но отвертеться уже не получится. Правда про то, что он очнулся зарёванный после попытки суицида с непонятным видением, он рассказывать не собирается. - Кошмар жёсткий был. - Фигово. Что снилось? - Не помню. - Я тоже обычно забываю, - Джисон кивает и начинает складывать из белой салфетки маленький самолётик. – Зато отлично помню один дурацкий кошмар из детства. Я как будто был певцом, вышел на сцену, а все начали ржать. Тогда я посмотрел вниз и увидел, что я в одной рубашке и больше вообще ничего. Ещё у меня были ярко-зелёные лягушачьи лапы. Я так сильно заревел, что проснулся. Посмеявшись над самим собой, Джисон рассматривает измусоленный самолетик, который совершенно не держал форму, потому как салфеточная бумага была слишком мягкой. Он распрямляет его обратно и начинает делать маленькие надрывы около каждого угла, постепенно превращая салфетку в рыхлый цветок. - А в парке чего в ливень гулял? Забылся? - Ходил в лес воздухом дышать. - Да ладно? Один попёрся в Лес Духов? - Лес Духов? – Минхо хмурится. - Ну да. - Восточный лес. - Это официальное название. Местные называют его Лесом Духов, потому что он находится на четырёх холмах, а четвёрка, как ты сам, наверное, знаешь, означает смерть. Считается, что эти четыре холма создают врата на тот свет. - Чушь какая-то, - фыркает Минхо. – Я в такое не верю. - Я тоже, но очень много людей говорили, что слышали там голоса, некоторые даже голоса своих близких, которые умерли, кто-то их даже видел. У нас в школе одна девочка ходила туда гулять, встретилась со своим братом, они побродили, потом он отправил её домой. Она приходит и ей говорят, что он днём вообще на заброшенной стройке на арматуру упал на смерть. Она потом в психушку загремела. - Отличные байки для туристов. - Я отвечаю, я лично её знал. - Когда теряешь близких, головой тронуться не так уж и сложно. Взяв рюмку, Минхо залпом выпивает её, ощущая, как сверкает и взрывается где-то среди мозговых извилин. На мгновение наступает едва ли не блаженная тьма, в которой не существует ничего, а затем его отпускает и нутро снова жжёт. Впрочем, где-то в районе затылка уже набухает ватная подушка, собирающаяся разрастись и заполнить всё пространство. Придушить его демонов до следующего утра. Джисон прижимает указательный палец ко лбу после того, как тоже осушает шот. Проморгавшись через пару секунд, он зачёсывает назад волосы, которые распадаются на пробор, и вертит пустую рюмку пальцами. Звук скачущего по древесной поверхности стекла вплетается в негромкий джаз, льющийся из колонок по углам. Тело, продрогшее после дождя, постепенно согревается. Сидящие через два стула от них люди рассчитываются и уходят, бармен протирает столешницу. - Здесь есть коктейль «Пушистый Сосок», боже, кто это придумал? – Джисон посмеивается, вчитываясь в ламинированное меню, которое взял с полки. – У меня друг как-то захотел сделать себе восковую депиляцию сосков. Сорвал с себя эту штуку и на ней как будто волосатый подсолнух остался, мы так ржали. - Гениально, - Минхо сухо усмехается, не ощущая никакого веселья, а продолжая смотреть куда-то перед собой. - Я видел тикток, где мужику налепили восковую полоску на ногу, пока он спал, сорвали, он естественно подскочил, начал орать и бросился на друга, который это сделал. В итоге он как-то так взмахнул этой сорванной полоской, что случайно прилепил её другу на рожу, прямо на бровь. Пытались подтопить воск и снять, но не вышло и пришлось срывать. Это жесть была. Джисон качает головой, смеясь над воспоминаниями. Голос у него не очень низкий, но когда он смеётся, то становится достаточно грудным. Пропустив ещё по рюмке, он снова начинает что-то рассказывать, хихикая по ходу дела над особо любимыми моментами, пересказывает видео и шутки из интернета, вспоминает что-то своё. Скудная реакция собеседника его, кажется, совершенно не смущает. Минхо не против. Он почти не слушает, поэтому болтовня никак ему не мешает. Мигрень, наконец, начинает затухать, вата набухает, промёрзшие в лесу внутренности отогреваются, сырость одежды перестаёт ощущаться. Он цепляется за это онемение урагана внутри всеми силами. За первым набором шотов следует второй. Бармен всё-таки предлагает взять на закуску хотя бы бесплатный лайм, но они отказываются. Чем быстрее накроет, тем лучше. Минхо сидит, поставив локти на стойку, и только и делает, что двигает рукой, опрокидывая в себя стопки одну за одной и уже практически не ощущая жжения, когда алкоголь проходится по пищеводу. Нытьё в груди ещё не заткнулось. А пока оно не задушится, никакого удовлетворения он не почувствует. - А ещё я вычитал, что в штате Нью-Гемпшир на номерных знаках чеканят лозунг «Живи свободным или умри». Фишка в том, что номерные знаки делают местные заключённые, ты прикинь, блин? Сюр полнейший. Джисон со смешком вскидывает руки, словно не веря в смехотворность сказанного. Он убирает волосы с глаз, после чего выпивает рюмку, со свистом выдыхая и щурясь. Его щёки чуть покраснели, он расстегнул толстовку. На какое-то время он затихает, играясь со сделанным журавликом. Тот был устойчивее самолёта, потому что его Джисон сделал из чека, который нашёл под барным ковриком. Ударяя пальцами по крылу, он заставляет его подскакивать. Это занятие его крайне развлекало, потому что он сидел так уже десять минут. - Сейчас бы сдохнуть, да? – вдруг говорит Джисон, продолжая улыбаться и смотря на журавлика. – Чтобы самому себе мозги больше не иметь. Минхо поднимает на него глаза. Через пьяный туман кажется, что кофейные волосы нового знакомого блестят в огнях гирлянды, повешенной над барным стеллажом перед ними. Он произнёс эту совершенно неожиданную фразу с таким же беззаботным тоном, с каким до этого рассказывал все свои шутки. - Да ты не парься, я так, - заметив взгляд, он отмахивается, выпрямляясь и резко выдыхая с улыбкой. – Мне не на что жаловаться. У меня отличные родители, не супербогатые, конечно, но и не бедные, всё есть, своё жильё есть, деньги на счету есть, друзья есть. У меня всё отлично, что мне ещё надо? Он берёт себе рюмку и ставит другую перед Минхо. - Давай ещё по одной. Отказываться не в его интересах. Непонятный звонок, прозвеневший где-то внутри из-за чужих слов, почти сразу же отбрасывается куда-то вдаль покачивающейся дымкой. За одной рюмкой следует вторая, затем третья, после которой нытьё внутри Минхо всё-таки перекрывается вместе со всем остальным. Вокруг его сознания образовывается поглощающий вакуум, не пускающий ничего внутрь и не выпускающий ничего наружу. Благосклонная тьма, о которой он мечтал каждый раз, как наступал новый день его бессмысленного существования. После её наступления вечер для него заканчивается, стираясь полностью в абсолютную мелкую пыль. Голова противно трещит, как будто в ней с горячим рвением рубят дрова, разлетающиеся на щепки, которые впиваются в мягкие ткани, разрывая их и оставляя мелкие занозы. Горло дерёт от сухости, кажется, что оно покрыто застывшей глиной, которая трескается и отпадает с каждым вдохом, оголяя беззащитную кожу, остро реагирующую даже на тонкий порыв воздуха безжалостным жжением. Чмокнув не менее сухими губами, Минхо поворачивается, чувствуя, как простреливает затёкшую руку. Глаза открываются с таким трудом, словно веки были склеены. У стены перед ним стоит ореховый комод с пустой клеткой, оплетённой тёмно-синими полупрозрачными трубками. Пахнет опилками. На стуле около письменного стола висит его кожаная куртка. На тумбочке лежит телефон. Глухо простонав, Минхо садится и на мгновение теряет ориентацию в пространстве. Незнакомая комната делает несколько кругов прежде, чем вернуться на место. В районе затылка начинает назойливо долбить. Воспоминания выскальзывают из мысленного кувшина, как хлюпающие слизни. Хомяк. Точно, он пил в баре с этим Джисоном, у которого умер хомяк с дурацким именем Боб. Минхо оборачивается. В постели рядом с ним никого нет. Он опускает взгляд. Футболка и джинсы на месте. Что ж, по крайней мере этот парень не воспользовался ситуацией. Хотя если быть честным с собой, Минхо было бы плевать, даже если бы он что-то сделал с его бессознательным телом. Какая разница? На что ему его хвалёная гордость? В жопу себе засунуть? Она маму не вернёт и обратно погром внутри не отстроит. А если бы он оказался маньяком и убил его, то Минхо бы сказал спасибо. У него самого это сделать не получилось. Откинув одеяло, Минхо опускает ноги на пол. Паркет приятно холодит ступни. Он встаёт, но двигается не сразу, борясь с головокружением. В затылке стучит сильнее, заставляя поморщиться. Он ведёт хрустнувшими лопатками и бредёт к двери. В углу около шкафа на глаза попадается пыльная гитара. Рядом стоит коробка с накиданными вещами. Комната достаточно просторная, но вся заставлена мебелью и техникой, вроде очистителя воздуха и больших колонок. На стенах висят плакаты, какие-то крючки, гирлянды, привинчены полки в форме животных, у окна покачивается музыка ветра из цветных камней. Слишком много всего. Сразу же напротив спальни оказывается ванная с приоткрытой дверью. Щёлкает выключатель. Сходив в туалет, Минхо умывается, полощет рот и, не выдержав, делает пару глотков. Вода отдаёт металлом, но хотя бы зуд в горле становится терпимее. Закрыв кран, он поднимает взгляд на своё отражение, утирая капли рукой. Синяки под глазами тёмные, вокруг была та самая россыпь багровых точек, про которые говорил Джисон, и бледность кожи лишь делала их ярче. Скулы впалые, брови опущены, губы все искусаны. Жалкое зрелище. Причесав волосы пальцами и выключив свет, Минхо выходит в коридор. Тот плавно переходит в гостиную, совмещённую с кухней, полной белых шкафчиков. На диване напротив окна с тюлем, порхающим на промозглом ветру из приоткрытого окна, сидит Джисон, который поворачивается, услышав шаги, и приветливо машет рукой. - Доброе утро. - Доброе. - Таблетку? - Если есть. - Естественно, - Джисон поднимается с дивана, проходит в зону кухни, достаёт из выдвижного ящика упаковку Ибупрофена, выдавливает одну таблетку и протягивает её Минхо, затем набирая стакан воды. – Кушать будешь? - Чек выставишь? – Минхо запивает обезболивающее и садится за стол с металлической окантовкой, холодящей кожу. - Было бы за что, - издав смешок, Джисон открывает две упаковки готового риса, выдавливает его в большую тарелку и ставит в микроволновку. – Выбери капсулу с кофе вон в том ящике, там разные есть. - На твой вкус. - Понял. Пока он хозяйничает за столешницей, Минхо осматривается. Кухня, как и спальня, обставлена кучей вещей. Кофемашина, блендер, рисоварка, тостер, переносная духовка, даже воздушная фритюрница имеется. Через прозрачную дверь посудомойки видно две полки с различными кружками. В гостиной стоит диван, под которым красуется пушистый ковёр цвета индиго, кофейный столик со стопкой каких-то журналов, телевизор, кресло-мешок бананового цвета в углу, а также вытянутый стеллаж во всю стену с фигурками из конструктора. У другой стены стоит синтезатор, заваленный толстовками и куртками и потому явно выполняющий роль вешалки, нежели музыкального инструмента. По размерам жилище более, чем подходит для одного человека. Учитывая, что здесь есть отдельная спальня, а кухня, хоть и была совмещена с гостиной, так или иначе находилась в отдельной зоне, которую разграничивал небольшой обеденный стол, Джисон мог позволить себе как минимум вдвое больше, чем Минхо. Потому что тот живёт в стандартном ванруме, где всё стоит друг на друге, и после оплаты аренды и покупки продуктов лишних денег у него не остаётся. Он был согласен на всё, лишь бы больше не видеть рожу отца. - Мог бы и на диване меня оставить. - Как-то это не по-дружески, - Джисон достаёт из микроволновки согревшийся рис, вливает в него кунжутное масло, а затем добавляет смесь из пожаренных яиц и консервированной ветчины, смешанных с майонезом. – Хорошо спал? - Да. - Отлично, я переживал, что разбужу, пока тут возился. - Я сам разделся? - С небольшой помощью. - Прости. - Всё пучком, ты был паинькой. Перемешав всё, что было в чаше, Джисон раскладывает рис по тарелкам, присыпает его кунжутом и ставит на стол. Затем он достаёт из холодильника упаковку кимчи и кухня сразу же заполняется кисло-острым запахом маринада. Впрочем, он неплохо перебивается пряным ароматом дымящегося кофе с нотками корицы. Джисон протягивает Минхо палочки с ложкой и садится напротив. - Приятного аппетита. - Тебе тоже. Завтрак незамысловатый, однако Минхо не может вспомнить, когда у него последний раз был аппетит. Он ест не потому, что хочет, а потому, что надо, поэтому даже если бы Джисон поставил перед ним тарелку голого риса, он засунул бы в себя и его. Вкусовые рецепторы тоже давно притупились и перестали подавать какие-либо реакции. Всё казалось монотонным. Главное, чтобы было съедобно и дало энергию протащить себя через день. Кофе приводит в себя, разгоняя оставшуюся после алкоголя пелену. Комната перестаёт покачиваться. Слышно, как на улице мотоцикл подъезжает к дому, мотор работает ещё около двух минут, после чего раздаётся рык и звук отдаляется – курьер доставил еду. Во дворе девушка зовёт собаку, прося не убегать далеко. Наверху хлопает закрывшееся окно. Звуки местного быта. Правда Минхо понятия не имеет, в каком районе он находится, хотя бы приблизительно. Воспоминания вчерашнего вечера оборвались на какой-то там по счёту рюмке. - Что случилось с твоей мамой? Вопрос Джисона, разрезавший тишину квартиры, заставляет ложку остановиться на полпути. Минхо как будто заехали пакетом колкого льда по лицу. Насколько именно его вчера развезло? Неужели он сломался и плакался в чужое плечо, как последняя тряпка? Свербящее нытьё в груди возвращается. - Ты просто звал её во сне. Можешь не рассказывать. - Умерла, - коротко отвечает Минхо и запихивает в рот рис, принимаясь с остервенением его жевать. - Прости. Мне очень жаль. - Ага. Завтрак проходит в тишине. Доев, Минхо одевается и идёт в прихожую, но нигде не видит свои кроссовки. В этот момент Джисон достаёт их из-под обогревателя, находившегося у стеллажа, и ставит перед ним. - Вроде высохли. - Спасибо. - Да не за что. И я обнаглел и залез в твой телефон, приложив твой палец, но клянусь, что открывал только контакты. Так что звони, если захочется с кем-то поговорить. Или просто нажраться, как вчера. Спасибо, что сходил со мной похоронить Боба. - Пожалуйста. Оказавшись на исполосованной ветрами улице, пахнущей мокрым асфальтом и резиной от шин, Минхо протяжно вдыхает-выдыхает. Ноги греют тёплые кроссовки, но среди рёбер растекается привычная удручённая слизь усталости. Правда в этот раз она приправлена свежим чувством никчёмности, возникшим вчера. Подготовка к отправке на тот свет сопровождалась хоть каким-то всполохом активности, у него была хоть какая-то цель, к которой он двигался, а теперь даже она провалилась. И что делать? Он задаёт себе этот вопрос вот уже два года. Ни разу не смог ответить. В грязно-молочном небе за пеленой из влажного тумана просматриваются слабые очертания башни Намсан. Берег Сеула определился, вопрос только с какой стороны он находится. Стоит только открыть карту, как экран телефона темнеет, меняясь на вкладку вызова. Поколебавшись, палец нажимает на зелёную кнопку. - Алло? - Чёрт, наконец-то, ты куда делся? – обычно спокойный голос Кристофера непривычно взволнованный. – Ты в порядке? - Да. - Почему тогда на смену не вышел и нигде не отвечаешь? Минхо прикрывает глаза и трёт лоб пальцами. Работа совсем вылетела из его головы. Смерть была конечным пунктом в его планах, поэтому всё остальное отпало само собой, забыв вернуться на место после непроизвольной смены курса. - Я… у меня утром трубу прорвало, всё поплыло и было вообще не до этого. Извини. Кто-нибудь вышел на замену? - Все отдыхают, раз воскресенье, ни до кого не дозвониться. - Мне прийти? - Нет, на утренний поток шеф вышел ко мне сам, сейчас посвободнее. - Меня уже уволили? - Я сказал, что ты слёг с отравлением и не можешь встать, так что не парься. - Спасибо. - У тебя точно всё хорошо? Много за ремонт платить? Помочь? - Нет, всё нормально. - Если что, ты говори. - Да, хорошо. - Ну ладно. На вечернюю завтра выйдешь? - Да. - Супер, у вас смена с Хёнджином. Давай тогда, удачи там с квартирой. - Хорошей смены. Минхо тяжело вздыхает, опуская телефон и какое-то время смотря на прогрузившуюся карту со свернувшимся звонком. Снова часами торчать на работе, обслуживая клиентов, чтобы зарабатывать на обеспечение своей бессмысленной жизни. Зачем? Просто потому что так надо. Не то чтобы он тратил это время на что-то полезное, если бы была возможность. Ещё и Кристоферу пришлось его прикрыть. Похоже, ему настолько его жаль, что он решил позволить ему сохранить рабочее место. Как юродивому, от которого все отказались, дают перекладывать камни из одного места в другое, чтобы он чувствовал себя менее ущербным и может даже полезным. Всё лишь из жалости. Доехав на автобусе до остановки в своём районе, Минхо останавливается перед магазином, раздумывая, стоит ли зайти за соджу. Нытьё в груди набирает обороты, требуя чем-то его заглушить, чтобы не драло так сильно. На самом деле он терпеть не может алкоголь и всегда презирал тех, кто пьёт. Он принципиально не пробовал даже пиво, хотя на всех тусовках друзья то и дело пытались подсунуть ему что-то, потому что не хотел становиться похожим на своего мерзкого папашу, который в отпуске мог неделю валяться, не просыхая и вопя, как подожжённая свинья. Он не хотел терять себя в алкоголе, однако после смерти матери потеря себя стала его единственным желанием. И способ уже перестал иметь значение. Тонкий просвет здравого смысла всё-таки заставляет его пройти дальше. Утром вставать в университет, а потом отрабатывать смену. С похмелья это будет ещё тяжелее, поэтому лучше перетерпеть. Сжав кулаки до хруста пальцев и достав пачку сигарет, он плетётся домой. Несколько холодных капель вновь начинающегося дождя орошают макушку до того, как он скрывается в подъездной двери, оставив на заплёванном асфальте за углом три окурка. Переступив порог квартиры и скинув куртку, Минхо застывает в узком пространстве между кроватью и кухонной раковиной. Взгляд растерянно скользит по скудному интерьеру в виде потрёпанного стола, скрипучего стула, штанги с висящей на вешалках одеждой, холодильнику с микроволновкой наверху и плитой. Он как обычно не знает, куда себя деть. Возможно, всё-таки стоило пойти на работу. Там он хотя бы не наедине с пустотой, твердящей о том, какое он слабое и никчёмное существо. Пасмурная тишина давит, заставляя его горбиться и сжиматься. Ныть начинает назойливее. Минхо переодевается и падает на кровать. Фильмы, книги, музыка – у него никогда не получается сосредоточиться на чём-то. Оно скользит мимо, даже не пытаясь зацепиться. Все эти советы по отвлечению себя на то, что нравится, не работают. Потому что он не помнит, что ему нравится. Он не помнит себя. Хобби? Любимая еда? Любимые песни? Игры? Всё это куда-то испарилось. Сгорело в крематории и рассеялось. Он понятия не имеет, за что ему цепляться, а главное как. Он живёт просто потому, что его сердце работает. Больше причин нет. Колени поджимаются к животу. Отвернувшись к стене, Минхо накрывается одеялом. Палец скользит по изломанным линиям на обоях из утепляющего материала. Слышно, как по окну барабанит ливень, пускающий мелькающие серые кляксы по стенам. Надо резать вдоль, чтобы наверняка. Вычитанный много лет назад в интернете «совет» выплывает из глубин памяти. На какое-то время сознание даже пробивает разрядом энергии, он представляет, как достаёт из ведёрка для столовых приборов нож с деревянной рукояткой. Один глубокий рывок вдоль и тогда уже шанса на провал не останется. Ноготь пробивает утепляющую обивку насквозь. Минхо поджимает нижнюю губу, сжимая челюсти. Он вспоминает мамино злое лицо. Как она отчитала его. Как сказала, что они должны держаться за жизнь. Точно. Обрывки разговора начинают возвращаться, Минхо сужает брови. Она сказала, что он кому-то нужен. Какой-то «он». Неужели она имела в виду отца? Потому что отцу он нужен точно так же, как безрукому перчатки. Да и если быть честным с собой, то случись отцу истекать перед ним кровью, Минхо бы даже пальцем не пошевелил, чтобы что-то с этим сделать. Эта скотина не заслужила. Это он виноват. Если бы он тогда не… Минхо рывком переворачивается, укрываясь с головой. Это просто видение. Фантазия извивавшегося в агонии мозга, пытавшегося выдернуть его из бессознательного состояния. Он ведь почти смог. Тени его почти догнали. Надо было остановиться, надо было позволить тьме накрыть его и забрать на другую сторону. Так почему он бежал? Минхо закусывает губу так, что от боли сводит мышцы лица. Потому что мама попросила. Она попросила вернуться ради неё. И он не мог ослушаться, чтобы не расстраивать её. Пусть даже это был бред, но сердце сжимается от воспоминаний о её лице перед собой. Возможно, именно поэтому к ножу он так и не прикасается. Возможно, именно поэтому решает продолжить влачить своё жалкое существование. Попытаться найти в нём хоть что-то ценное ещё раз. Последний раз. Из постели за весь день Минхо вылезает только один раз, чтобы сходить в туалет. Вместо сна он ворочается в какой-то лихорадочной дрёме, которая даже не похожа на сон. Он просто плавает где-то между, постоянно слыша дождевую дробь и гудящие раскаты. Поздним вечером, когда липкая темнота присасывается к окнам, он всё-таки заставляет себя встать и включить свет, режущий глаза. Умывшись и сделав кофе, Минхо включает ноутбук, чтобы открыть файлы, которые прислали к завтрашним парам. На занятия было откровенно плевать, от него требовалось лишь не вылететь из университета. Мама хотела, чтобы он получил диплом. Мозг с трудом обрабатывает информацию, которую он читает, откладывается едва ли больше четверти. По крайней мере, это позволяет убить время. Перелистнув страницу, Минхо приступает к параграфу про экологию и слово лес словно ударяет по маленькому колокольчику, висящему где-то под черепной коробкой. С минуту Минхо пристально смотрит на него, стараясь поймать за хвост проскочившую мысль, которая что-то активировала. Затем он выпрямляется и откидывается на спинку скрипнувшего стула. Ноготь скребёт по рифлёному подлокотнику. Джисон сказал, что это Лес Духов. Минхо действительно не верит во всякие врата в ад и ещё чёрт знает куда, но зато он верит в психологию и слабость человеческой психики, которая может творить абсолютный хаос, подвергаясь маломальскому влиянию со стороны. Что, если пережив там вполне травмирующий опыт и послушав байку, которая по совпадению в какой-то степени объясняла то, что с ним произошло, он сможет вызвать видение, если вернётся туда? Что, если это спровоцирует цепную реакцию на подобии осознанных снов? Возможно, он сможет увидеть маму ещё раз? Идея кажется бредовой, но на фоне отсутствия каких-либо идей на протяжении двух лет, помимо плана самоубийства, она практически зажигает крохотную лампочку в потухшем подвале его сознания. Это что-то, это не апатичная пустота и Минхо цепляется за неё с такой силой, с какой голодные собаки набрасываются на брошенную кость. Он встаёт, одевается и, отбрасывая подальше факт того, что утром на учёбу, выходит из дома, окунаясь в уже ночную слякоть после затихшего ливня. Влажность тут же облепляет лицо. Тянется двенадцатый час ночи, автобусы ещё ходят. Прилив энергии кажется непривычным, Минхо отвык от наличия каких-либо позывов, кроме стандартного напиться до отключки. Он сходит на нужной остановке и бредет через парк, усеянный неровными кругами света тусклых фонарей, которые были рассыпаны по блестящим из-за луж дорожкам. Мысль о том, что было бы неплохо достать из шкафа берцы, которые не промокнут, как обычные кроссовки, мелькает только сейчас, но возможно так даже лучше. Экстремальные условия могут быть более эффективными. Порыв ветра, пропитанный влажной листвой и размытой грязью, приподнимает спутавшиеся волосы со лба, когда Минхо заступает на уже знакомую тропу, ведущую в чащу. Столбы остались позади. Лесная тьма впереди настолько густая, что небо над головой начинает казаться светлее. Из кармана достаётся телефон, включается фонарик. Блёклый рассеивающийся овал подсвечивает хлюпающую землю и мокрую траву, качающуюся на резких порывах пробирающего до костей воздуха. Шелест листвы напоминает то ли пенящееся море во время шторма, то ли радиопомехи, скачущие по волнам. Ветки деревьев тянутся к нему, как костлявые руки. Шум дороги остаётся позади. Минхо пробирается вверх по скользкому склону, удерживая равновесие и кутаясь в кожанку. Фонарик вздрагивает каждый раз, как кроссовки ведёт в стороны из-за размазывающейся почвы, временами булькающей от накопившейся после ливня воды. Шорохи и треск заставляют его пару раз обернуться. Но всё, что он видит, - это простирающаяся темнота, скрывающаяся за пределами досягаемости того хлипкого света, что мог выжать из себя телефон. Мелькающие тени заставляют что-то настороженно встрепенуться внутри, но он слишком поглощен целью, к которой двигается, чтобы полноценно бояться. Наконец, впереди появляется едва различимый просвет. Впрочем, просвет – слово слишком сильное. Темнота становится на пару тонов слабее. Деревья расступаются, открывая маленькую опушку, раскинувшуюся под затянутым тучами небом. Стоит Минхо заступить на неё, как над ухом раздаётся громкое карканье, заставляющее его дёрнуться от неожиданности. Внутренности поджимаются, сердце пропускает удар. Он резко поворачивается и видит, что на сосне вновь сидит ворон. Это кажется странным. Почему он опять на том же месте? Его иссиня-чёрные глаза блестят в свете фонарика. - Кыш, - Минхо взмахивает рукой, на что птица лишь склоняет голову набок, не сводя с него пронизывающего взгляда. – Пошёл отсюда. Минхо пинает ствол дерева, от чего его встряхивает, и только тогда ворон вскакивает, хлопая крыльями и исчезая в чернильном мраке. Выдохнув с шелестящим свистом, Минхо двигается к дому. Дурацкая птица. Крыльцо трещит, а половицы снова скрипят, прогибаясь под весом тела. Голубоватый ореол света проходится по деревянным развалинам. Это место и без того не внушало доверия, а ночью и вовсе выглядело жутко. Дом, брошенный лесу на поглощение. Минхо сжимает челюсти и проходит внутрь. Покрутив головой, он отрывает от каркаса кровати наполовину треснувшие доски и бросает их на то место, где сидел в прошлый раз, чтобы перекрыть оставленную лужу. Пустая бутылка из-под соджу почти летит в окно, но в последний момент он решает на всякий случай оставить её. Мало ли, вдруг кому-то взбредёт в голову наведаться сюда ночью. Минхо садится на пол и, чуть помедлив, выключает фонарик. Оконные проёмы и прямоугольник двери остаются единственными различимыми фигурами в пространстве. Всё остальное сливается в угольную реку. Минхо едва может разобрать очертания своих ладоней. Наступившая тишина совсем не оказывается тишиной. Листья продолжают истошно шелестеть, напоминая неразборчивый шёпот, ветер вьётся в трещинах, время от времени что-то в чаще хрустит, пару раз даже кажется, что траву около дома что-то сминает. Тревога не даёт расслабиться, Минхо сидит, обхватив поджатые к груди колени. Незнакомые звуки и беззащитная тьма заставляют держаться на стороже, включается стандартный инстинкт выживания. Однако через полчаса ему удаётся более-менее привыкнуть к новой обстановке. В конце концов, он пришёл сюда с целью попасть в тот же самый сон. Ему нужно увидеть маму любым способом. Эта мысль придаёт уверенности. Подобравшись поближе к углу, Минхо упирается виском в холодную стену и закрывает глаза. Надо просто отключиться. Хотя бы уйти в то же срединное состояние, в котором он провёл весь день. Он переключается на своё дыхание, считая вдохи. Пару раз треск веток заставляет его вздрогнуть, но постепенно плечи опадают. Колени приваливаются к стене, грудная клетка вздымается ровнее. Сырой холод словно вводит его в сомнамбулическое состояние, постепенно отрывая от мира. Счёт прерывается. Веки вздрагивают, когда раздаётся скрип. Минхо сипло вдыхает, открывая глаза и не сразу понимая, где он. Затёкший копчик простреливает холодными иголками. Он вглядывается в темноту и выхватывает квадраты окон и прямоугольник двери. Сознание окутывает досада. В видении, где он встретил мать, он очнулся в лесу. А здесь он снова оказался в доме. Вместо пустоты внутри всё то же нытье, значит, это не сон. Надо попробовать ещё раз. Вот только в миг, когда он закрывает глаза, под крышей раздаётся скрип. Тот же, который и разбудил его. Минхо отталкивается от стены, к которой прильнул, и поднимает голову, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь. Однако света в прорезях досок недостаточно, всё-таки ночное небо было тёмным. Рука лезет в карман за телефоном. Едва пальцы нащупывают его, как сверкает молния. Крик застревает в горле, оборачиваясь хрипом. На привязанной к балке верёвке висит бородатый мужчина с выпученными глазами и открытым ртом. Побагровевшее лицо с набухшими венами словно готово взорваться в любой момент. Зато шея под врезавшейся под подбородком верёвкой практически белая. Вспышка молнии царит едва ли секунду, возвращая место плотной тьме. Тело Минхо леденеет так сильно, что спустя некоторое время лёгкие начинают гореть и ему приходится насильно протолкнуть в себя воздух. Внутренности стекленеют, сердце напоминает камень. Оно бьётся настолько быстро, что перестаёт ощущаться. Очередной скрип балки заставляет вздрогнуть. Дрожащая рука достаёт из кармана телефон. Минхо плотно смыкает трясущиеся губы и включает фонарик, боясь того, что может увидеть. Холодный овал тускло освещает дом. Под крышей никого нет. Шумно выдохнув и буквально опав на стену, Минхо хватается другой рукой за полыхающую грудь. С трудом получается сглотнуть. Показалось. Его воображение просто спросонья решило поиздеваться над ним, подбавить адреналина. Это всё байки для туристов. По стене за спиной раздаётся двойной стук. Тело подскакивает ещё до того, как он успевает сообразить. Минхо спотыкается о треснувшую половицу и чуть не падает, успевая выставить ногу в последний момент. Не теряя ни секунды, он выбегает из дома, решив, что с него хватит. Он тронется умом ещё сильнее, чем уже тронулся, а ему и без того проблем хватало. Он спиной почувствовал вибрации от стука. Это не может быть фантазией. Времени придумать обоснование нет. Минхо бежит по грязи, скользя по склонам и хватаясь за стволы, чтобы не упасть. Сердце колотится так, что грудную клетку трясёт, по лицу текут капли обтирающихся о него листьев, от которых он не успевает увернуться. Перескочив через ствол лежащей на тропе осины, он пересекает мост и приваливается к перилам, переводя дыхание. Лёгкие словно набили углём, колени подкашиваются. При этом шею не перестаёт холодить ночной ветер. Вода мерно бурчит. - Папа. Детский голос доносится из-за спины, заставляя тело окаменеть. Минхо буквально чувствует, как кровь в жилах застывает, превращаясь в острые кубики льда. Горло сковывает цепями, он не может выдавить из себя ни звука. Сочащийся из леса шёпот становится громче, заливаясь в уши, окутывая сознание колючей колодезной водой. Сзади прогибается доска. Бешеный разряд сносит Минхо с места и он вновь срывается на бег, убирая телефон в карман и просто несясь вперёд по тому, что казалось тропой. Ему некогда всматриваться под ноги, нужно убираться отсюда как можно скорее и дальше. Перед глазами всё сливается и кажется одинаковым, он едва уворачивается от деревьев и разбрызгивает чавкающую грязь. Рёбра накаливаются и давят, не позволяя вдохнуть. Кроссовка приземляется на асфальт. Деревья резко кончаются и Минхо буквально впрыгивает в лужу, мгновенно заливающуюся в обувь. Он по инерции бежит дальше, после чего замедляется, оборачиваясь, когда оказывается в охровом свете фонарного столба. Вязкий мрак восточного леса подрагивает, но никаких фигур среди листвы не видно. Колени подкашиваются и Минхо припадает к столбу, отчаянно цепляясь за него пальцами. Он сипло дышит, с трудом втягивая воздух, дыхание сбилось так, что в голове помутнело и к горлу подкатила тошнота. Всё тело горит вплоть до последней клетки. Заставив себя выпрямиться, Минхо измотанно бредёт по парку, иногда настороженно оборачиваясь. Ноги его здесь больше не будет.