Beyond

Сухие листья с шелестом проносятся по асфальту, закручиваясь и поднимаясь ввысь. Ветер гоняет пластиковые стаканы и бумажные пакеты, создающие неравномерную какофонию, заполняющую улицы и мешающуюся с рёвом мотоциклов. Словно смиряясь с тем, что осень не уйдёт, люди постепенно начинают вытаскивать из шкафов пальто и широкие клетчатые шарфы, при желании раскладывающиеся в шали. Корицей пахнет всё чаще, на рекламных плакатах появляются тыквы. Заледеневшие от утренней зябкости пальцы застёгивают полы кожаной куртки. Минхо убирает руки в карманы и шмыгает носом, останавливаясь на светофоре. После той ночи прошло несколько дней, но кошмары больше не снились, хотя поначалу было страшно ложиться спать. Он не знает, что это было. Реакция на собственные мысли? Причём очень сильная, ибо сны казались невероятно реальными и сырыми, долго не отпускали даже после пробуждения. Противно чавкали внутри могильной землёй. Со временем Минхо успокоился, отошёл от истеричного состояния, пропитанного желанием то ли убить себя, то ли просто забиться под кровать и одиноко сгнить там, чтобы его больше никто никогда не видел и не трогал. Это состояние немного отличалось от тех психозов, что происходили раз в месяц-два и заканчивались бесконтрольным рёвом, однако вполне подходили под характеристику тёмных периодов, наступавших в его больной голове. Остаётся только надеяться, что тёмный период закончился и уступит место хотя бы относительному штилю, когда не приходится бороться с самим собой. Кошмары ушли, да, однако оставили после себя маленький побочный эффект, пустивший корни в подкорке сознания. Минхо пугается телефонных звонков. Каждый раз, когда экран его телефона загорается, он сжимается изнутри, леденея. Он боится услышать те самые новости. Боится услышать, что Хан Джисона больше нет. В голове проскакивает: «Вот сейчас. Сейчас всё закончится». Когда нечего терять, нет страха. Теперь же появилось то, за что он цепляется отчаяннее, чем когда-либо. Ветка над трясиной, поддерживающая наплаву. Во время их встреч Джисон, в свою очередь, пару раз спросил, нормально ли он спит и прекратились ли кошмары. Как будто действительно искренне переживает. И поначалу, ещё будучи под влиянием липкого психоза, Минхо подумывал, что надо пресечь это всё, уже тянулся к кирпичам для постройки забора. Чтобы огородиться от его жалости, чтобы перестать мозолить ему глаза. Чтобы Джисон не тратил своё время и силы на чужие проблемы, чтобы не обхаживал бедного сироту. По прошествии пары дней Минхо словно начал трезветь, закапывая то мерзкое ощущение своей бесполезности поглубже. Он старается думать чётко, старается делать анализ всего и приводить самому себе какие-то аргументы. Джисон бы не стал сам постоянно звать его к себе домой или погулять только из жалости, он бы не стал тратить на него столько времени только из-за горького сочувствия. Ведь он сам приходит и болтает про очередную статью, сам делится чем-то, посмеивается над своими шутками и подходит к кассе выпрашивать печенье или шоколад к кофе. И всё без снисходительного взгляда, который Минхо ловил на себе от других. Туча в черепной коробке мало-помалу иссыхает, скукоживается и рассыпается. Её прах остаётся и временами подлетает, противно скребя горло, но хотя бы не постоянно. Чем-то новым оказывается то, что Минхо открывает для себя другой эффект эмоциональной встряски. Честно и чётко осознав, что он боится потерять Джисона, он начинает обращать на него больше внимания, присматриваться к большим деталям, словно не желая упустить ничего и запомнить всё. Пока есть возможность. Когда они едят где-то вместе, Минхо всматривается в его лицо, уже не проводя большую часть времени за сверлением пустой точки в пространстве. Отмечает, как на него падают тени. Как кольцом завивается прядь на вспотевшем лбу, если в помещении кондиционер не справляется с жаром грилей. Как меняются выражения в соответствии с ходом рассказываемой истории. Минхо вслушивается в его голос, переливающийся разными красками так же мелодично. Думает о том, как привычно он ложится на слух, каким естественным кажется. Каким глубоким становится, когда Джисон гулко смеётся. Минхо поправляет вывернутый карман его бомбера с дутыми рукавами, вытаскивает лист, забившийся в капюшон толстовки, крутит серёжку, перевернувшуюся в кольце. В эти моменты, когда он сосредотачивает внимание на Джисоне, пелена испаряется, потому что он перестаёт думать про себя, не возвращается к дерьму, варящемуся внутри, отходит от ноющего зуда в груди. Сдвигать фокус на что-то извне стало проще, это уже не кажется непосильным трудом. Тот сам соскальзывает, стоит только кофейной голове появиться в двери заведения. Тем не менее от штормов покорёженной психики это не спасает. Вечерами Минхо всё равно выпадает из кармана реальности обратно в холодный кокон. Смотрит перед собой, почти не мигая, не может сосредоточиться на книгах или фильмах, застывает, забывая про своё существование, задаётся вопросом о том, зачем он вообще пытается что-то делать. Если бы его никуда не тащили, он бы и не ходил ни в какие забегаловки, ел бы так же для галочки, лежал бы всё свободное время в кровати. Пару раз он порывается обматерить себя за то, что всё-таки не забрал себе мамины вещи, считает, что выбросил её память и наследие, но с усилием возвращает свою ментальную установку на место и в сотый раз объясняет, что так будет лучше. Что вода в реке застынет и превратится в дорогу на другой берег только в случае, если перестать постоянно хлестать её палками и швырять камни. В такие мрачные моменты также зажигаются те самые крохотные светлячки, рассыпанные теперь уже по самым разным углам его естества. Минхо лежит и пялится в стену, чувствуя себя размазанным по асфальту куском грязи, как где-то внутри вспыхивает мысль о том, что на следующий день Джисон может зайти за своей порцией чая или кофе, расскажет, как копался на каком-то давно вымершем форуме, чтобы отрыть факты для нового мини-расследования, и предложит пойти поесть самгетан в месте, которое было построено из кирпичей с фундамента обсерватории. И уже появляется смысл пережить ночь и оторвать себя от постели утром. Он этого ждёт. Диапазон внимания расширился настолько, что Минхо начинает замечать привычки Джисона, которые не видел раньше. Беспокойные руки были слишком активными, чтобы этого не заметить, но то, что Джисон всегда прикладывает карточку к автомату в метро или автобусе одной и той же стороной, намеренно вертя её, он отмечает впервые. Джисон всегда отпивает из стакана прежде, чем начать есть. Идёт слева от него и переходит, если из-за потоков людей они встают по-другому. Всё мелкое, что попадает к нему в руки, оказывается в кармане, в которых вечно полно всего. Стаканы в шкафу стоят горлышком вниз. Верхняя одежда неизменно летит на синтезатор. Тапочки в ванной повёрнуты носками к раковине. Куча мелких деталей, которые раньше для Минхо были вне зоны досягаемости, потому что он не мог уследить даже за собой. Но теперь они все имеют значение, запоминаются. Зачем-то. - Хватит. Ладонь Минхо опускается на колено сидящего рядом Джисона, сжимая его и заставляя трясущуюся ногу остановиться. Ещё одна привычка, которая становится сильнее, когда он переполнен энергией. Вагон метро плавно потряхивает при переезде на другую ветку рельсов. За окном светлеет, поезд выплывает на поверхность и катится по мосту над рекой Хан, теряющейся в лёгкой туманной дымке на горизонте. - Прости, - Джисон скрещивает ноги и лезет в карман, доставая маленькую зелёную коробочку с леденцами. – Будешь? - Не хочу. - Ну и ладно. Он отправляет коричневую пастилку в рот и убирает пачку обратно в карман. Вскоре начинает пахнуть мятой. Миновав мост, поезд проезжает несколько десятков метров среди невзрачных кирпичных зданий, после чего вновь ныряет в холодный туннель. Играет мелодия, стандартный женский голос объявляет следующую станцию и сторону выхода. Через пару мгновений люди начинают неспешно вставать, поправляя одежду и поднимая пакеты. Ветер царапает кожу на шее, когда они поднимаются по лестнице, выходя со станции Ыльджиро. Вокруг торгового центра Лотте как всегда циркулируют бесконечные потоки прохожих. Около выключенного фонтана стоит говорящая по телефону женщина, у которой в коляске сидит сонный мопс. Иностранные туристы вертятся на месте, то сверяясь с картой, то разглядывая указатели. На зелёном арендованном велосипеде проносится мужчина, у которого вся корзина забита баллончиками краски. Внутри здания звуки машин с дороги обрезаются. В мраморных хоромах стоит едва ли не благоговейная тишина и пахнет цитрусовым ароматизатором. Поднявшись на лифте, парни выходят к стойке, окружённой яркими плакатами, гласящими о проведении медиа-выставки. Улыбчивая девушка в костюме кланяется, регистрирует их онлайн-билеты, выдаёт брошюры и пропускает их внутрь за тяжёлые плотные шторы. Оказавшись в прохладном коридоре, они видят два одинаковых зала: внутри нет ничего, кроме пары маленьких диванчиков. Зато по высоким стенам бегут всевозможные световые проекции, быстро сменяющие друг друга под тягучую инструментальную музыку. Сначала по чёрному фону бегут тысячи цифр, затем они сменяются алыми лазерами, напоминающими сцены из фильмов про шпионов. Головы вертятся, глаза удивлённо распахиваются, не зная, на чём сосредоточиться. - Ого, - шумно выдыхает Джисон, восторженно глазея по сторонам. – Круто. - Пошли сядем. Проморгавшись, Минхо указывает подбородком на свободный угол, потому как все диванчики были заняты, в том числе и несколько мест у стен. Стоит им только опуститься, как к ним подбегает девушка с болтающимся на шее бейджиком и приносит маленькие подушки, чтобы подложить под себя. Тем временем проектор гоняет кинолентами различные фотографии, словно закручивая воронку времени в зале с горсткой восхищённых людей, ёжащихся от бешеных кондиционеров. Струнная музыка формирует какую-то сладкую ностальгию по тому, чего даже не было. Поначалу они лишь молча смотрят на мерцающие символы, погружаясь в странную атмосферу калейдоскопов, а когда цифровой раздел переходит в картины выдающихся художников прошлого, Джисон достаёт телефон и делает пару кадров. По их вытянутым ногам скользят пышные пионы, по стенам плывёт сад Босха с ожившими фигурами, которые забавно двигаются из стороны в сторону. Пара мгновений и вот уже зал расцветает подсолнухами Ван Гога. Огромные охровые цветы парят по стенам. Голова Минхо чуть поворачивается. Взгляд переходит с изображений на сидящего рядом человека. По лицу Джисона растянулся небольшой подсолнух. Сам он, чуть приоткрыв рот, наблюдает за тем, как вокруг всё кружится, пока на фоне растекается какой-то вальс. Его глаза блестят в свете прожектора и через пару секунд по коже начинают плыть сине-жёлтые линии: зажглась Звёздная Ночь. Минхо физически замечает, как цвета становятся ярче. Он смотрит обратно на стены, где всё словно дышит, мерно двигаясь. Волосы на макушке треплются потоком воздуха из кондиционера. Пахнет жасминовым парфюмом для интерьера. Их с Джисоном плечи соприкасаются, создавая маленький тёплый ореол. В этот момент, когда все органы чувств одновременно включаются, словно сбрасывая с себя чехлы, Минхо чётко осознает: он жив. Они оба живы. Они оба есть здесь и сейчас. И эта проснувшаяся жизнь не кажется бременем. - Блин, мне понравилось, так прям погружает, - с воодушевлением делится Джисон, когда они досматривают экспозицию и выходят из центра. – У Босха и Дали, конечно, куча криповых работ, аж не по себе от некоторых стало. Кстати, ты знал, что логотип Чупа-Чупса разработал Сальвадор Дали? - Чего? – вскидывает брови Минхо. - Я сам офигел, когда узнал, в моей голове это вообще что-то несовместимое. Но он даже денег за это не взял, а поставил условие, чтобы ему каждый день коробку сладостей привозили. В принципе, я бы не отказался. Оказавшись на улице, где облака словно разошлись по швам и висели непонятными оборванными квадратами, позволяя взглянуть на небесные полосы, подсвеченные солнцем, они бредут по дороге куда-то в сторону Мёндона. Уже показывается первая палатка с хот-догами и корндогами, когда Джисон вдруг предлагает подняться на Намсан просто прогулки ради. В конечном итоге, они решают поехать на автобусе, а спуститься уже пешком, чтобы слишком сильно не пропотеть, ибо потом сохнуть на горном ветру было чревато. Длинный зелёный автобус ползёт по склону, минуя парк около университета Донгук, и забирается на идущую змейкой дорогу, которая проходит в своеобразном туннеле из покачивающейся листвы. Сойдя с него, они смотрят на город со смотровой площадки, но решают не задерживаться в этой части и поднимаются вверх к основной части у подножья башни, которая пока что была белой: она загорится ближе к вечеру. Слегка попотеть всё же приходится, ибо дорога так или иначе идёт под углом. Оказавшись на вершине, полной снующих людей, большая часть которых циркулирует либо у подъёмника в саму башню, либо у огромных площадок, сплошь и поперёк обвешанных замками, они подходят к деревянному ограждению, устраивая на нём руки и переводя дыхание. Раскинувшийся впереди Сеул идёт забавными уровнями: крохотные домики переплетаются с застеклёнными высотками. На горизонте изломанными линиями простираются горы, зелень которых постепенно блекнет и пестрит то кукурузными, то багровыми заплатками. По правую сторону видно сероватый виток реки Хан, но остальная часть города скрывается за всё той же лёгкой влажной дымкой, парившей с самого утра. - Я давно никуда из Сеула не выбирался, - выдыхает Джисон, подставляя лоб ветру, пахнущему мокрой листвой. – Из Кореи тем более. - Я только в Инчоне был, - признаётся Минхо. - Серьёзно? - Ага. - Поехали летом на Чеджу вместе? Ну, то есть... если ты хотел бы поехать со мной. Если нет, то ничего, просто я подумал, что, ну, было бы круто, если бы ты со мной... мы поехали вместе. Вот, - ладонь неловко трёт шею. - Если продам квартиру, то поехали, - чуть погодя, отвечает Минхо и ведёт плечом. - Да, конечно, времени ещё полно. К лету уж точно продашь. - Вообще это очень далеко идущие планы. Летом на Чеджу. - Я стараюсь строить такие, чтобы… - Джисон делает задумчивую паузу. - Как бы тогда есть какая-то дальняя цель, какой-то ориентир. Есть, куда идти, к чему двигаться. - Понимаю. - А, раз ты нигде не был, то до лета же можно вообще куда угодно поездить. На Чеджу-то летом надо, море, все дела. А так мы можем и в Кёнджу сгонять, Чонджу, Тэджон, Ульсан, можно смотаться до Тэгу, как раз, там ведь летом парилка, а осенью самое то. - Сначала надо квартиру продать, - напоминает Минхо с усмешкой. - Точно, да, сначала квартира. Но на Чеджу летом обязательно. Ноготь проходится по царапине на старом дереве ограждения. Щиколотки чуть щекочет воздушный порыв, словно цепляющийся за край смотровой площадки и пытающийся подняться выше. Так странно. Минхо и не думал, что когда-то снова будет строить планы. Самым дальним пунктом его вынужденного расписания было лечь спать, не оставив в квартире подожжённый брикет угля с ядовитыми газами. А теперь у него в планах продажа квартиры, выпуск из университета, даже какие-то путешествия, которых у него никогда не было из-за финансовых проблем. И ведь если подумать: сам бы он не поехал. Ему что Сеул, что Пусан, что любая другая точка на планете. Какая разница, где именно чувствовать себя ничтожным куском мяса, не представляющим из себя ничего? Однако с Джисоном все эти планы выглядят настоящими, они ощущаются стоящими, реальными, части мира, стоящие за ними, кажутся реальными. Потому что Джисон для него – это самое реальное из всего, что существует. Понаблюдав за темнеющим городом, который кольцом обхватила янтарная петля, постепенно сжигающая тёмно-синее небо, они ужинают в одной из забегаловок, где подают хрустящий и в меру сладкий тансуюк. По округе зажигаются развешенные гирлянды, а при выходе обратно на улицу становится видно, что и сама башня облачилась в свой цветной ночной наряд. Корпус горит рыжеватым оттенком, напоминающим переспелый апельсин. Миновав автобусную остановку с толпящимися людьми, парни неторопливо шагают по дороге, спускаясь обратно в город. Иногда мимо проносятся велосипедисты и те из них, кто едут вверх, шумно выдыхают, обливаясь потом несмотря на значительно остывший вечер. Единственный крупный транспорт, разрешённый в этой зоне, - это автобусы, да и те бывают крайне редко. Поэтому за ненавязчивым шелестом листвы и переговорами сверчков царит спокойная тишина. Кроссовки сминают витки травы, падающие на дорогу. Минхо шагает, вдыхая в себя чистый горный воздух, который ощущается в разы легче того, что парил в пыльном центре. Чем ближе ночь, тем становится прохладнее, тем сильнее ветер царапает щёки, однако пальцы на левой руке то и дело обжигают короткие прикосновения. Так получается, что костяшки идущего рядом Джисона несколько раз касаются его ладони. Они неторопливо спускаются по дорожке, петляющей среди фонарей, разгоняющих сумрак. Однажды даже кажется, что он цепляется пальцем за его мизинец, однако ничего не говорит и просто убирает руку. Через пару таких случайных прикосновений Минхо неожиданно ловит себя на том, что в нём молнией проскакивает импульс самому взять его за руку. Возможно, в поисках источника тепла. Ощущение кажется до невозможности забытым, покрытым пылью и вытащенным откуда-то из самого дальнего угла. Как при уборке квартиры достаёшь из-под стеллажа кольцо, о существовании которого уже забыл. Поэтому он изучает его, ощупывает, примеряет. Его впервые за два года потянуло на осознанное прикосновение к другому человеку. Однако Минхо сдерживает его. Он не хочет навязываться. То, что в нём проснулось что-то человеческое, не значит, что нужно с этим к кому-то лезть. С течением времени осознанный физический контакт начинает напоминать о себе всё больше. Не столько его потребность, сколько его наличие. Они касаются друг друга коленями, когда сидят, задевают руками в транспорте, Джисон по своей привычке тащит его за локоть в какие-либо места. А вечером Минхо, сидя на кровати, вспоминает это ощущение на своей коже. Осязание чужого тепла, давления, веса. И с удивлением отмечает, что ему это нравится. Что-то внутри загорается и гудит в такие моменты, да даже от одних лишь воспоминаний. Потому что так Минхо начинает ощущать своё тело. Чужие прикосновения дают понять, что оно есть, что он сам существует. Он чувствует себя живее. В том числе и когда сам касается Джисона. Останавливает трясущуюся ногу рукой, подталкивает в толпе, кладя ладонь на поясницу, достаёт из волос застрявшую частицу коры, упавшую с дерева. К группе значительных изменений также прибавляется то, что время осознанности в разы увеличивается. Разум остаётся хотя бы относительно чистым даже через пару часов после того, как они прощаются. Вставать утром по-прежнему тяжело, но Минхо уже не уговаривает себя жить, не убеждает в том, что какой-то толк от этого есть. Он лишь напоминает себе, что день может быть хорошим, но для этого нужно его начать. Если раньше стимулом было закончить день в календаре и перейти в новый, то сейчас им служит некая надежда на то, что будет что-то, стоящее того, чтобы поднимать себя. Разговоры окружающих тоже понемногу приобретают звуки. Если на работе Минхо обычно пребывал в полнейшем вакууме, через который пробирался лишь заказ, который нужно принять, то сейчас он может уловить обрывки чьих-то разговоров, как-то обдумать их, дать свою оценку. Он замечает лица, голоса, смотрит на витрину и чувствует позыв стащить что-нибудь пожевать. Всё это такое непривычное и такое яркое, что первое время даже накатывают мигрени, но Минхо всё равно цепляется за эти обрывки настоящей пульсирующей жизни. Конечно, бывают дни, когда всё снова как-то сереет и прячется за плотной плёнкой, но, по крайней мере, он старается продираться через неё, делать какие-то отверстия, чтобы глотнуть воздуха, вместо того, чтобы закутываться плотнее, лишь бы ничего не чувствовать. Лишь бы не было угрозы ощутить боль. Всё больше листьев падает с деревьев, они носятся по улицам весёлыми цветастыми хороводами, липнут к окнам автомобилей, путаются в волосах. Ветви постепенно лысеют. Минхо переходит дорогу и шагает по устланному бычками тротуару, как к столбу рядом с ним прибивает алый кленовый лист с одной лишь жёлтой полосой, расчерчивающей его по диагонали. Больше всего выделяется то, что лист был огромным, даже крупнее, чем его голова. Минхо отлепляет его от столба, пальцы становятся влажными из-за собранных капель дождя, покрывавших стальной корпус. В какой-то степени его поражает факт того, что он вообще заметил этот лист. Минхо поднимает голову, читает вывески, отмечает, как блестят металлические ограждения после прошедшего ливня. Какое-то время он просто стоит, вбирая в себя окружение, которое раньше просто не существовало. Так удивительно, что есть столько деталей. Даже влага на пальцах кажется чем-то новым. Лист так и остаётся в руке. Минхо не знает, зачем тот нужен. Он лишь берёт его с собой, не задавая вопросов, и приносит аж до заветной двери, у которой к его ногам тут же бросается ластящийся Буран. Затем алый подсохший лист отдаётся в руки Джисона. В этот момент Минхо думает, что ведёт себя как идиот. Зачем он притащил его сюда? Для него, может, это и знак включенной осознанности, но Джисон наверняка посчитает его ненормальным за этот мусор. - Ого, какой огромный, - хозяин квартиры, тем не менее, широко распахивает глаза, вертя бессмысленный подарок. – Офигеть, никогда таких не видел. - Я тоже. - Да им Бурана можно в кебаб скатать. Можно себе оставлю? - Зачем? - Прикольно же. Засушу и будет лежать. Или, может, заламинирую, я где-то видел, что растения можно ламинировать, чтобы они оставались такого же цвета. - Ну… ладно. - Класс. Джисон довольно растягивает губы и шлёпает босыми ногами по паркету, относя кленовый лист в комнату. Он выходит обратно уже в одном носке и скачет, на ходу натягивая второй. Минхо же чувствует возникновение очередного крошечного светлячка от того, что его не посчитали чокнутым за такой странный подарок. Он подхватывает Бурана на руки и зарывается пальцами в шерсть, неся его на диван. Моторчик начинает приятно урчать, разносясь по ладоням лёгкой вибрацией. - Короче у меня кимпабное настроение, поэтому я хочу заказать кучу всяких кимпабов. Ты как на это смотришь? – Джисон плюхается на подушку рядом, сползая вниз и доставая из кармана телефон. - Я за. - Отлично. Видел одно место, там даже есть кимпаб со сладкой картошкой. - Просто кусок картошки внутри? – недоумённо хмурится Минхо, щупая маленькие мягкие пальчики на лапах растёкшегося по его ногам Бурана. - Как я понял. Интересно же попробовать, может это шедевр? - Очень сомневаюсь. - Ну, ты как хочешь, а я буду. В конечном итоге, Джисон, которого распирало от любопытства, заказывает целых семь видов кимпаба, три из которых попадали под категорию странных, просто потому, что ему интересно попробовать. Очередной случай, отлично доказывающий теорию Минхо о том, что если Джисону что-то приходит в голову или привлекает его внимание, то ему обязательно нужно с этим что-то сделать. И, на самом деле, это не кажется чем-то плохим. Потому что если бы не эта особенность, то многие вещи Минхо сам бы никогда так и не попробовал. Кусок кимпаба с сочным стейком окунается в соус тар-тар. Приговаривая, что он первый раз видит, чтобы кимпаб подавали с соусом, Джисон отправляет его в рот, набивая щёки, и тщательно жует, затем закатывая глаза от удовольствия и активно кивая. Главный признак того, что ему нравится. Минхо смотрит на него, после чего откладывает палочки и упирается ладонью в диванную подушку, наклоняясь вбок. Джисон растерянно хлопает глазами, когда перед ним появляется лицо Минхо. Тот обхватывает его подбородок и пальцем утирает каплю соуса. На пару секунд Джисон перестаёт жевать. - Ешь над салфеткой, а то диван заляпаешь. Достав тонкую белую стопку из лежащего на полу пакета, Минхо кидает её Джисону на ноги и возвращается к кимпабу с креветкой, который ел. Он не замечает, что тот медленно начинает жевать, только с усилием проморгавшись и дёрнув губой. Свободная рука начинает мять отделённую от общей стопки салфетку, складывая её уголки. Джисон набивает себе рот ещё одним куском, пряча улыбку. «Для морских обитателей слияние двух течений означает обилие пищи…» На кофейном столике стоит ноутбук с включенным документальным фильмом об океанах. Шум волн и голос диктора смешиваются с шелестом фольги и чавканьем. По окну медленно и едва заметно постукивают крошечные капли. Буран, тоже получивший свою порцию ужина, увлечённо вылизывается в домике, иногда шумно шамкая языком, чтобы сплюнуть шерсть. Наевшийся Минхо ощущает необычную наполненность и своего рода покой. Переживания внутри затихли, в груди не скребёт, мысли в голове не носятся, но при этом и не забиты по углам подавляющей апатией. Они просто есть. И, откидываясь на спинку дивана, попутно потягивая из трубочки грейпфрутовый чай, Минхо чувствует себя так, словно он вернулся домой после рабочего дня. Не в свою унылую коробку из-под холодильника. А туда, где ему ощутимо комфортно. Туда, откуда не хочется никуда уходить. Умывшись и приведя себя в порядок, Буран приходит на диван и устраивается на свободном месте между ними, откуда убрали пустые обёртки от кимпабов. Он крутится, после чего всё-таки укладывает себя калачиком, шумно вздыхает и закрывает глаза. Вот только те распахиваются снова, потому что Джисон со шкодливой ухмылкой тянет его за заднюю лапу. Сначала котёнок пытается это игнорировать. Однако после того, как лапу возвращают назад только для того, чтобы снова потянуть, он пытается цапнуть его передней. - И как теперь? В этот раз его уже дёргают за вторую лапу. Минхо посмеивается, видя озадаченность в лазурных глазах. Они с Джисоном тянут его по очереди и тот вертится, не понимая, какую сторону ему защищать. Хвост нервно подёргивается, когти пытаются зацепить кого-то из злостных нарушителей спокойствия. Парни же, наоборот, не собираются останавливаться. Они вскидывают руки, растопыривают пальцы и водят ими в воздухе, постепенно опуская и делая вид, что собираются напасть. Зрачки Бурана превращаются в тончайшие ромбы, он бешено водит взглядом, безуспешно стараясь решить, как именно надо поступить и чего ждать. Руки резко опускаются и так же резко подлетают. Буран не успевает определиться с точкой атаки и слишком поздно порывается цапнуть пальцы, сжавшие его живот. Парни смеются и снова начинают кружить над ним, раззадоривая животное сильнее. После очередного нападения Буран подрывается, всё же пытаясь за что-то ухватиться, но они толкают его обратно и он вновь плюхается на подушки. Начинается новый раунд опускающейся атаки. Минхо подлавливает момент, когда кот отвлекается на Джисона, и тыкает его в бок. Буран переворачивается, дёргаясь к нему, и он успевает убрать руку. Вот только раззадоренное животное не опускается обратно на спину, как было до этого, а бросается вперёд, со всей силы впиваясь в его ладонь. Минхо вскрикивает от боли и пытается разжать его челюсти, зубы закусили кожу. Джисон хватает Бурана и тянет его назад в попытке отцепить, однако тот замахивается и громко мяукает на него. Тогда Минхо пользуется моментом и скидывает его с себя. Кот выскальзывает из рук, спрыгивает на пол, рычит и уносится куда-то по коридору. - Сильно задел? Джисон обеспокоенно придвигается к Минхо. Тот с шипением трёт побелевшее место укуса с парой красных точек и только потом замечает, что от запястья до основания большого пальца тянется алая полоса, становящаяся всё толще. Появляются набухающие капли. - Маленький ублюдок, - с досадой выругивается Джисон. – Давай обработаю. - Не надо, пройдёт, - Минхо отмахивается и берёт со столика салфетку. - А вдруг заражение будет? - Да ничего не будет, это просто царапина. Кровь мгновенно пропитывает тонкую бумагу, расплываясь по ней неровными кляксами. Тогда Джисон берёт ещё одну салфетку и прикладывает её сверху. При этом руку Минхо он не отпускает, осторожно удерживая её и слегка надавливая на рану в попытке остановить кровь. Если место с царапиной неприятно жгло, то от чужих ладоней становится тепло. - Совсем играть не умеет, дурак. - Это мы просто его раздраконили, - хмыкает Минхо. - Всё равно, не надо же так по-серьёзному кидаться. Цапнул бы и ладно, так он тебе руку разорвал. - Заживёт. Подождав пару минут, пока кровь точно остановится, они идут в ванную. Щёлкает кнопка, зажигается чуть голубоватый свет. Окровавленные салфетки летят в мусорное ведро. Пока Минхо аккуратно смывает всё водой, Джисон копается в коробке из аптечки. Кран закрывается. Минхо тянется к полотенцу, но его перехватывает Джисон. Он мягко утирает всю влагу с поверхности царапины, покрывшейся хрупким слоем свернувшейся крови, после чего так же осторожно лепит на неё оранжевый пластырь с маленькими мордашками котов. Вот только руку он так и не отпускает. Его пальцы виновато поглаживают пластырь, взгляд опущен. - Ты чего такой кислый? - Буран тебя так сильно поцарапал. - И что? Царапина обычная, заживёт. - Я не хочу, чтобы тебе было больно. Почему-то эта фраза заставляет Минхо замереть. Он внимательно смотрит на Джисона, который, наконец, поднимает на него круглые глаза. Тёплая ладонь продолжает держать его. Жжение отходит куда-то на задний план. Минхо ещё никогда не видел его так близко. Можно даже увидеть своё отражение в чужих глазах. У двери требовательно мяукают, выдёргивая из внезапно образовавшегося кармана реальности. - Чего тебе надо, жопа драная? – Джисон неодобрительно косится на своего кота. – Видишь, что ты натворил? Буран смотрит на них без явного раскаяния, разворачивается и гордо топает по коридору обратно в гостиную. - Ни стыда, ни совести. Выключив свет в ванной, они возвращаются в гостиную, убирают бедлам из мусора, оставшегося после ужина, и по традиции перемещаются с ноутбуком в спальню. Документальный фильм про океаны снимается с паузы, спокойный голос диктора заполняет комнату. Минхо сидит, вытянув ноги и устроив ладони на животе. Полулежащий рядом Джисон подкидывает в руке раскладывающийся мячик из парка. Молочное небо за окном медленно наполняется пеплом, тени, ползущие по полу неосвещённой спальни, становятся длиннее. По экрану начинают бежать титры. Фильм про океаны заканчивается, после него включается туристический репортаж про необычные места Кореи, которые следует посетить. Традиционные деревни сменяются природными парками, пестрят забитые самым разным хламом рынки, хозяева заведений со своими уникальными рецептами гордо расхваливают нестандартное меню и показывают фотографии того, с чего всё начиналось. Время от времени Джисон тычет пальцем в экран и говорит, что он был в каком-то из мест, пару раз даже показывает на свой заваленный всякими вещами стеллаж, где лежат сувениры. Иногда он записывает название локаций в заметки на телефоне, говоря, что туда обязательно нужно съездить. - Вот туда нам точно надо, - он щёлкает пальцами во время репортажа о лавке в Сувоне, где делают твигимы из всего подряд, хоть из куска торта. – Сникерс в кляре, ты прикинь? - Тогда получится просто пирог с шоколадом, нугой и арахисом, - фыркает Минхо. - А что, ты бы такой не съел? - Съел бы. - Вот и всё. - Но мандарин в кляре я бы пробовать не стал. - Да почему? Необычно же, где ты ещё такое найдёшь? Надо пробовать всё. Вот поедем мы с тобой в Тэджон, я тебя отведу в место, где делают курицу в мятном соусе, ты офигеешь. Ещё мы прямо обязаны доехать до той штуки, где можно на специальном велике по рельсам кататься, там маршрут семь километров, я почитал отзывы и говорят, что пейзажи просто нереальные. - Ты хоть записываешь это всё? У тебя что ни день, то новый гештальт. - Естественно, у меня целый список мест, куда мы поедем. Может ещё чего из этой документалки вылезет. Внимание возвращается обратно к ноутбуку. Однако Минхо продолжает поглядывать в сторону. Он задумчиво трёт загрубевшую мозоль на большом пальце. Планы по-прежнему кажутся чем-то непривычным и громоздким. А ещё более необычным кажется то, что теперь во всех них фигурирует «мы». Не одинокое «я», не одинокое «ты». Цельное и весомое «мы». Как будто он больше не сам по себе летает в засасывающем гулком вакууме, по которому его носит безжалостным торнадо, швыряющим его из стороны в сторону. Как будто он чему-то принадлежит. Раскат грома разливается по району, словно спадающий по камням водопад. Капли хлещут по окну, с силой впечатываясь в него под напором ветра. Через пару секунд небо рассекает кривая молния, за которой следует очередная волна грохота. Посеревшая комната, как ни странно, не кажется унылой и холодной. Было что-то уютное в том, что они сидят в тепле, пока на улице бушует гроза. Спальня кажется надёжным укрытием, защищающим от любых угроз извне. - Вау, - Джисон садится в кровати, ставит видео на паузу и отодвигает ноутбук, вытягивая шею. – Вот это мощная молния была, как будто софиты зажглись. - Над тем коричневым зданием больше всего сверкает. Как будто сразу несколько. - Я очень хочу поехать в грозу на какой-нибудь остров, забраться на холм у моря и смотреть там на молнии. Знаешь, как в фильмах бывает. Чтобы всё вокруг прямо с ума сходило, были огромные волны и всё сверкало. - Поедем. Посмотрим. Джисон поворачивается. Какое-то время он просто смотрит на него, после чего шумно выдыхает. - Тебе необязательно таскаться везде со мной, если не хочешь. Может, у тебя есть свои места, куда ты хочешь поехать, а я тебя вечно с собой куда-то тащу. - Мне всё равно, куда ехать, если это с тобой. Искренняя фраза, над которой Минхо даже не раздумывал, сама вылетает наружу. Потому что ему действительно неважно, куда ходить с Джисоном, что есть, что смотреть, о чём разговаривать. Достаточно того, чтобы он просто был рядом. Ведь тогда пелена рассеивается, крошечные светлячки загораются и разгоняют промозглый мрак, образовавшийся внутри. Расширившиеся круглые глаза смотрят на Минхо с удивлением. После чего словно начинают блестеть от признательности. Сверкнувшая молния освещает их застывшие фигуры, они не говорят ни слова, забывая про существование ноутбука, комнаты и всего остального. Кровь в висках начинает стучать сильнее. Наконец, Джисон сдвигается с места. Он осторожно подаётся вперёд и прижимается к его губам. Без напора, а словно так мягко и аккуратно, как только может. Кончик его носа утыкается в щёку. От шума крови и биения сорвавшегося сердца голова немного кружится. Минхо закрывает глаза. В нём словно с щелчком цепной реакцией загорается каждая клетка. Как будто кто-то дёрнул рубильник в старом корабле, который несколько лет стоял в порту всеми забытый и брошенный. Его лишь било волнами и поливало ледяным дождём, но на борту никто не появлялся, внутри не было ни намёка на жизнь. А теперь все лампы судна внезапно зажглись, пыль поднялась в воздух свежим бризом. Минхо двигает губами, поддаваясь активизировавшемуся импульсу и целуя его в ответ. Лицо обдаёт окутывающим теплом. Кофейные волосы щекочут лоб. Стук капель по окну становится таким громким, что черепная коробка начинает нещадно гудеть, дыхание спирает. Джисон кладёт ладонь на его щёку. От его неторопливых поцелуев рёбра сжимаются и дрожат, Минхо накрывает цунами из внезапно очнувшихся ощущений, как физических и эмоциональных, его рывком выбрасывает из трясины, отшвыривая на берег, и с непривычки становится даже больно от такого количества воздуха и света, с него словно содрали всю кожу до последнего миллиметра и оставили абсолютно беззащитным перед миром. Однако даже посреди всего этого света откуда-то с верхнего угла начинает стекать густая грязь, наполняющая лёгкие и заставляющая органы неприятно скрутиться и трусливо забиться в угол. Минхо опускает голову, обрывая поцелуй. Он хрипло дышит, открывая глаза и ощущая горючий стыд. - Не нравлюсь? Джисон тихо спрашивает, виновато убирая ладонь с его щеки и опуская её на кровать. Пальцы сжимают одеяло. Перекатистая дробь, раздавшаяся над домом, пускает по стенам вибрацию, слышно, как в вентиляции завывает ветер. - Не в этом дело. - А в чём? - Не надо меня жалеть. - Что? – Джисон недоумённо поднимает на него глаза. - Я знаю, что ты так хорошо относишься ко мне, потому что я бедный и несчастный сирота, у которого башка с бедой и куча дурацких проблем. Денег нет, мира не видел, даже пожрать не могу купить то, что хочу. Всем меня жалко, как будто я какой-то калека. И тебе меня жалко, потому что у меня никого нет, а я не хочу, чтобы ты возился со мной из жалости. Не заставляй себя. Тараканы, которыми кишело сознание Минхо, вырываются наружу. Переполошившись от зажёгшегося на корабле света, они выползают изо всех щелей, бегают по стенам, толпами кружат по палубе, не зная, куда себя деть и что происходит. Минхо не хочет тешить себя ложными надеждами, он не хочет заполнять свою пустоту за счёт другого человека, словно нагло высасывая из него энергию и пользуясь его душой. - Но… с чего ты взял? Я не из-за жалости с тобой... я же… я что-то не так сделал? – Джисон нервно перебирает пальцами, пытаясь заглянуть в его лицо. - Давай без этого. Сдался тебе неудавшийся суицидник с похеренной жизнью. Я только трачу твоё время своими проблемами и не даю нормально жить. Минхо приподнимается, собираясь встать с кровати и скорее ретироваться. Забиться в свой позорный угол, чтобы больше никогда оттуда не вылезать и никому не мешать. Там ему и место. Одному. Бесполезному ничтожеству. - Я собирался покончить с собой в ту ночь. Голос Джисона, резко перекрывающий шум ливня за окном, заставляет остановиться. - После бара я хотел пойти и сброситься с моста. Потому что я больше так не мог. От меня нет никакого толку, меня ничего не зажигает, я бросаю всё, что начинаю. Всё это дерьмо дома, я всё это покупал, потому что пытался найти хоть что-то, что меня включит, забить эту грёбаную пустоту. Меня держал только Боб, потому что кто-то должен был за ним смотреть, но он умер и мне больше не было смысла барахтаться и терпеть всю эту хрень каждый день, ненавидеть себя и своё жалкое существование каждый день. Мне стыдно перед родителями за то, что у них такой бесполезный сын, они дают ему всё, они его уважают, но он никак не может это оправдать. И я просто хотел выпить с кем-нибудь в последний раз, побыть рядом с кем-то и уйти. Но ты напился и я просто не смог тебя бросить там, я был тебе нужен. Я даже думал оставить тебя дома с запиской и пойти на мост, но в итоге не захотел создавать тебе проблемы. Я думал, что потерплю ещё день и тогда уже спокойно сброшусь, но утром увидел твои одинокие глаза и не смог. Потому что они были такие же пустые и потерянные, как у меня, я знал этот взгляд, я видел его в зеркале. Я захотел тебе помочь найти себя. Не из жалости. А потому что тогда от моего сраного существования была бы хоть какая-то польза, хоть какой-то толк, - Джисон берёт оторопело повернувшегося Минхо за руку и пронзительно заглядывает в глаза. - Я хотел просто помочь тебе справиться со всем, что на тебя навалилось, но в итоге влюбился. Мы проводили с тобой время и я больше не чувствую себя одиноким, потому что ты всегда меня принимаешь любым. Ты говорил, что мне достаточно просто быть, ты говорил, что для моего существования не нужны причины. Мы кушали вместе, гуляли, разговаривали, жили. И я понял, что тогда я хотел не умереть. Я просто больше не хотел так жить, а это разное. Ты дал мне понять, что я хочу жить, просто по-другому. С тобой. С нами, с нашей семьёй. Изогнутая молния горит, укрывая всю округу белым сверкающим тюлем, почти целых две секунды. Гром продолжительно рычит, словно перекатываясь с одной стороны Сеула на другую. Минхо, изогнув брови, долго смотрит в круглые глаза, после чего переводит взгляд на Бурана, который мирно спит в своём домике, прикрыв нос лапой. Сердце с силой сжимается. Он уже не может представить, что уйдёт отсюда. Он не хочет уходить отсюда. Минхо подаётся вперёд и прижимается к Джисону, зарываясь лицом в его плечо и хватая пальцами футболку на спине. Такой тёплый. Такой настоящий. Такой живой. Каким адом была бы жизнь, если бы в ту ночь он всё же пошёл на мост и сделал свой последний шаг. Пусть тогда они друг друга и не знали, но этот шаг был бы роковым для них обоих. Он нужен Минхо, чтобы не остаться во тьме. Они оба друг другу нужны. Одна рука Джисона поглаживает его по лопаткам, другая зарывается в волосы на затылке. Он крепко обнимает Минхо, закрывая глаза и улыбаясь. И от этого объятия кажется, что все осколки встают на место. Они не собираются обратно в ту фигуру души, что была, нет. Они собираются во что-то новое. Несовершенное, всё в трещинах и сколах. Но цельное, держащееся вместе. Их осколки перемешиваются. Документальный фильм уже никого не интересует. В наступившей ночной темноте, сотрясающейся от последних раскатов грома, которые провожали исчезнувший вдали дождь, они забираются под одеяло. Минхо касается пальцем родинки на щеке Джисона, какое-то время смотрит на неё, после чего скользит ближе по подушке и на минуту прижимается к его губам, купаясь в этом чувстве единения. У него есть свой человек, о котором хочется заботиться. С которым хочется проводить время. Ради которого хочется просыпаться по утрам. Возможно, они не стремятся к каким-то великим делам, не имеют грандиозных целей и амбиций. Но им этого достаточно. Им достаточно того, что они оба есть и вместе цепляются за эту жизнь. Им не нужны иные выдающиеся достижения. Потому что они оба знают, как это сложно – просто жить. Абсолютно новое и ранее незнакомое удовлетворение наполняет согретое чужим теплом тело. Минхо засыпает под мерное дыхание Джисона, уткнувшись лбом в его шею и обхватив его руками. Нытье в груди заглохло и не подавало никаких признаков. Пальцы, перебирающие волосы, не дают сорваться обратно в трясину, словно оттягивая подальше от неё, пряча в укромном месте. Джисон мягко шепчет «Спокойной ночи» куда-то в макушку и это оказывается последним, что он слышит. Новым звуком, разбрасывающим окружившую сознание вату, оказывается свистящий ветер, приправленный громким хрустящим шелестом листвы. Где-то журчит вода. Кожу обдаёт зябким порывом сырости. Минхо распахивает глаза и видит перед собой густой лабиринт из тёмно-зелёных листьев, сквозь которые едва ли просматриваются стволы деревьев. Кусты шиповника чуть покачиваются, по сторонам время от времени что-то трескается. Минхо вертит головой, осматриваясь, и делает растерянный шаг назад. Он не понимает, где находится. В мыслях пустота. Воспоминания словно обмотали плотным саваном, через который не получается прорваться. Что он здесь делает? Как он сюда попал? Где он? Руки щекочет высокая трава, покрытая маленькими каплями. Холода не ощущается. Тепла тоже. Нет вообще никаких ощущений. Минхо смотрит на свои ладони. Он вообще есть? В нос ударяет запах полыни. Немного пряный, знакомый. Минхо вдыхает и решает пойти в сторону, с которой тянуло больше всего. Ветки хрустят под его ногами. Листва деревьев впереди волнуется, трепыхаясь на усиливающемся ветру. Вскоре начинают появляться просветы, пока стволы и кусты не расходятся в стороны полностью. Лес перетекает в просторное поле, усеянное мелкими жёлтыми цветками. По ним проносится шустрая рябь. - Мама? Посреди поля стоит женщина с длинными угольными волосами, чуть колышущимися на ветру. Подол голубого платья с ромашками тоже слегка треплется, когда она оборачивается. - Мама! Минхо радостно улыбается, срываясь с места и впрыгивая в полынь. Он сминает цветы, желая скорее сжать её в объятиях и вдохнуть запах её духов. - Стой, - движением руки она вынуждает его остановиться. - Что? Почему? Почему опять нельзя? Из всех воспоминаний просачивается только прошлая встреча в поле. Когда она так же не позволила подойти к себе. Разве что сейчас она не выглядит злой. Скорее смотрит на него с какой-то нежной печалью. - Зайчик, ты должен сделать выбор. - Какой выбор? Мам, я не понимаю. Почему я просто не могу тебя обнять? Я так скучал, - в груди болезненно ноет, к глазам подкатывают слёзы. – Мне больше ничего не надо, правда. Просто дай я тебя обниму. Пожалуйста. Дай я обниму тебя хотя бы в последний раз. - Нельзя, у всего есть последствия. Делай выбор, солнышко. Времени больше нет. - Какой выбор? - Минхо. Знакомый голос заставляет обернуться. Брови удивлённо подскакивают. Ещё несколько отдалённых воспоминаний, больше состоящих из чувств, нежели чем из картинок, просачиваются сквозь погребальную ткань. У линии, разделяющей лес от поля, стоит Джисон в своей толстовке с лимонами. - Что ты здесь… где мы? Что происходит? - Вернись ко мне. Он протягивает руку. Кофейные волосы приподнимаются ветром. Глаза просящие, брови грустно изогнуты. Минхо собирается вновь спросить, какого чёрта происходит, после чего поворачивается обратно к матери. Та смотрит на него с понимающей улыбкой. Снова окинув их по очереди взглядом, Минхо вдруг ловит себя на том, что глубоко внутри понимает, что от него требуется. Эта мысль чётко вспыхивает в сознании. Он должен выбрать между ними. Между жизнью и смертью. Выбор, который у него не получается сделать уже давно. Один раз он уже сделал его, только его зачем-то выбросили обратно. Теперь такого, похоже, не будет. Это последний шанс. - Да как я могу выбрать между вами? Вы оба мне нужны. Минхо с отчаянием хватается за волосы. Однако долго метаться у него не получается. За спиной мамы, в самом дальнем конце поля, закручивается кольцами чёрный туман, от которого поджилки начинают истошно трястись. - Мам, осторожнее! Уходи! - Мне уже ничего не будет, - та спокойно выдыхает с полуулыбкой. – А ты должен бороться, мой хороший. Слышишь? Я никуда не уйду. Я буду ждать. А тебе надо торопиться. Второй раз тебя не отпустят. Беги к нему. Ты ему нужен. И он тебе нужен. Плотное смольное облако несётся над покачивающейся полынью. Начинает слышаться шёпот миллионов голосов. Минхо с ужасом смотрит на него, после чего буквально впивается взглядом в маму, которую так сильно хотел увидеть. Как он может её снова бросить? Зачем ему это всё без неё? Голова оборачивается. Джисон ждёт, продолжая протягивать ему руку. Породнившееся лицо волнительно напряжено и выглядит едва ли не умоляюще. - Прости меня, - Минхо сглатывает подкативший к горлу ком, вновь поворачиваясь к матери. – Я очень сильно тебя люблю. - Я тоже тебя очень сильно люблю, котёнок. Больше всего на свете. Беги. Рывком развернувшись на пятках и распоров землю, Минхо смахивает с глаз жгучие слёзы и срывается с места. Он должен успеть. Он хочет успеть. Изо всех сил, что только остались в каждой клетке его тела, он мчится вперёд, слыша, как бурлит кровь в висках. Джисон отчаянно протягивает ему руку, впритык стоя на самой границе, за которую не может выйти. Лес Духов выпускает из себя только чистые души, соприкоснувшиеся со смертью. Других Поле Времени не примет. - Минхо! Глаза Джисона в ужасе расширяются, шёпот за спиной становится оглушающим. Холод скребёт кожу. Минхо пытается рвануть вперёд и ухватиться за протянутую ладонь, однако стоит лишь кончикам пальцев соприкоснуться, как его окутывает чёрный туман, утягивающий за собой назад, заполняющий лёгкие, просачивающийся в уши, заливающийся под веки. Вдохнуть не получается, тело тяжелеет, сердце словно стискивают титановой клеткой, которая сжимается, не позволяя ему биться. Всё горит ледяным пламенем. - За твои страдания, дитя, будет исполнено твоё самое заветное желание, - скользкий шёпот, который сразу везде и нигде одновременно, меняет голоса с женских на мужские, разливаясь сквозь время и пространство. – Умереть. Сознание плывёт, Минхо не может ни сделать вдох, ни пошевелить хотя бы пальцем. Он перестаёт чувствовать своё тело, не понимает, где оно находится. Вокруг сплошная тьма, его естество тает, плавится, растекается в небытие. И лишь крошечные светлячки вспыхивают где-то в глубине этого бесконечного мрака, поглощающего его существование. Крошечные светлячки, которые с таким трудом зажигались одним человеком, рядом с которым мир приобретал чёткость. Становился реальным. В котором нерешительно строились их незначительные глупые планы, имевшие внезапно большую ценность. - Я не хочу умирать! – последний истошный порыв прорывается сквозь забивший глотку туман. – Я хочу жить! Крик исчезает в темноте. Мир распадается на части. *** Дождь барабанит по сгнившим доскам. Звук падающих капель гулко отражается от покосившихся стен. Под дыркой в крыше извивается паутина, полная пуха и иссохших корпусов насекомых. Ветки деревьев скребут по балкам, влажные листья, пролетевшие в дом, носятся над прогнувшимся полом. Тени яростно ползают по порогу. - Очнись, пожалуйста, открой глаза, - громко всхлипнув, сидящий на досках Джисон трясёт Минхо в своих руках. – Пожалуйста, Минхо, пожалуйста, не бросай меня. Пожалуйста… Приди в себя, пожалуйста, вернись… Минхо… Беспокойно круживший рядом Буран тыкается мордой в бездвижную холодную руку. Это заставляет Джисона завыть сильнее и прижать к себе Минхо, сжимая пальцы на его лопатках и утыкаясь лицом в его плечо. Горячие слёзы разъедают кожу, грудную клетку словно перемалывают острыми зубчиками пилы, водя ею издевательски медленно. Так, что каждая кость трясётся, каждая мышца ноет, зубы клацают друг о друга. От истеричного страха и отчаяния хочется орать во весь голос, только сил на это нет. Дом лесника свистит и бушует, как попавшая в воронку лодка. Слабый свистящий вдох. Подавившись плачем, Джисон лихорадочно промаргивается, смахивая слёзы, и поднимает голову, чуть отстраняясь. - Минхо! Увидев с трудом приоткрывшиеся веки, Джисон тут же похлопывает его по щеке, забывая дышать и шумно сглатывая душащий ком. Брови на покрасневшем лице изламываются, слеза срывается с ресниц и падает на кончик чужого носа; Джисон тут же её утирает. - Минхо, ты слышишь меня? - Да… - Господи, - Джисон со всхлипом выдыхает, давя порыв разрыдаться ещё сильнее. – Боже, как ты меня напугал, я думал, что ты… Придурок, зачем ты это сделал? - Что я сделал? – Минхо с усилием моргает, сипло вдыхая и пытаясь понять, что происходит. – Мы где? - В лесу. Плывущий взгляд скользит по кривым балкам, выхватывает танцующие тени качающихся снаружи деревьев. Ясности это не приносит. Разве что цвета и детали кажутся слишком отчётливыми, звуки бушующего ливня слишком громкие, кожу холодит ночная стужа. Пелена исчезла. Её нет даже в потаённых углах, куда она забивалась, когда её сносили моменты прояснения. - Как я сюда попал? Я ничего не помню. Я помню только, как мы легли спать. - Меня разбудил Буран, - Джисон кивает на кота, который льнёт к руке Минхо, и тот слабо поглаживает его. – Он царапал мне лицо, я открыл глаза и увидел, что тебя нет. Ни в постели, ни в ванной, нигде. Вещи все на месте, я не понял, куда ты мог просто молча уйти и зачем. Потом я заметил, что Буран с ума сходит у входной двери и дерёт её когтями, орёт, вообще игнорируя меня. Я почувствовал, что что-то не то, схватил толстовку, открыл дверь и побежал за ним. А он прямо нёсся, не останавливаясь, привёл меня в парк и потом повёл в лес. В итоге, мы пришли сюда, а тут ты на полу лежишь. Ни на что не реагируешь, мне кажется, ты даже не дышал, но, может, я со страху не заметил. Ты минут десять лежал как… как мёртвый. Минхо хмурится, ощущая заметный провал в голове. Никакого выхода из дома и похода в лес он не помнит. Опёршись ладонью о пол, он с поддержкой Джисона садится. Плечи зябко вздрагивают от холода: на нём была лишь домашняя одежда. Пара капель, принесённых ветром, падает на волосы. - Я правда не знаю, как сюда пришёл. Я… Мне снилась мама. Мы встретились. - И что она? - Мы попрощались, - Минхо какое-то время молчит, после чего поднимает взгляд на Джисона. – Потому что я захотел остаться со своей семьёй. В момент, когда пальцы скользнули по чужой ладони, но упустили её, ещё до того, как туман оплёл сознание своими ледяными щупальцами, Минхо осознал, что Джисон был прав. Он не хотел умереть. Он просто больше не хотел жить так, как жил, потому что то была не жизнь. То было бессмысленное пустое существование. И он хотел, чтобы это прекратилось. Чтобы ему больше не было больно. Но он не хотел умирать, нет. Возможно, поэтому лес не принял его первый выбор? Возможно, поэтому он дал ему шанс и пытался уберечь, пытался показать, что бывает с суицидниками и какой ад их ждёт после смерти? Возможно, это мама помогла ему выбраться, когда увидела, что он слишком рано пересёк черту и оказался на границе среди двух миров, где она его ждала? Минхо понимает, что никогда не получит ответы на эти вопросы. Не узнает, было ли хоть что-то из этого настоящим. Однако он принимает то, что не у всего должен быть смысл или объяснения. Каким-то вещам. И людям. Достаточно просто быть. - Никогда от нас не уходи. Мы тебя никуда больше не отпустим. Джисон обнимает Минхо, с чувством обхватывая его руками. Буран запрыгивает к нему на ноги и протискивается между ними, заставляя обоих издать тихие смешки. Пальцы зарываются в мягкую шерсть. Минхо поднимает взгляд на Джисона. Несколько секунд они смотрят друг на друга с одинаковой признательностью в загоревшихся глазах. Без слов понимая всё, что проносится внутри. От поцелуя становится теплее. - Пошли домой, - говорит Джисон, отстраняясь через некоторое время и касаясь его лба своим. - Пошли. Они поднимаются и отряхиваются. Минхо берёт Бурана на руки, прижимая к груди. Тот мурчит и довольно ластится к нему. До того, как они втроём выходят через дверной проём, залитый каплями дождя, фигура маленького мальчика у леса на краю опушки расплывается, сворачиваясь в маленькую сферу, которая затем приобретает очертания ворона и скрывается в чаще.