Beyond

Тонкая струйка дыма едва успевает приподняться, как её тут же сносит ветром. Кончик сигареты искрится, и бумага начинает гореть чуть быстрее. С шумным выдохом наружу вырывается белое облако, которое так же рассеивается по прохладному ночному воздуху. На языке горчит. Ноготь большого пальца ударяет по фильтру, стряхивая пепел. Взгляд Минхо устремлен между двух стеклянных высоток с оранжевыми окнами. Те тускло горят на фоне угольно-фиолетового неба. Обычно он не курит. Никотин не помогал заглушать нытьё внутри, колоссально сдавая позиции алкоголю, которому и отдавалось предпочтение. Однако когда в метро он краем глаза заметил, что на соседнем сидении осталась полупустая пачка Парламента, выпавшая из чьего-то кармана, он решил её взять. Зайдя по пути в магазин за зажигалкой, он поднялся выше своего этажа и вышел на крышу. Первая затяжка с непривычки резанула горло, зато вторая уже пошла, как по маслу. К плохому привыкаешь быстро. К концу первой сигареты и началу второй осознание встаёт на место почти полностью. Осознание того, что его отец мёртв. Минхо больше не увидит его лица. Не услышит голоса. Не столкнётся на улице. Не получит очередной звонок с требованием денег. Он исчез из этого мира. Никакой жалости так и не появилось. Нет даже малейшего намёка на грусть. Единственное хорошее воспоминание, связанное с отцом, - это как он купил ему ведро шоколадного мороженого на двенадцатый день рождения и даже ни разу не заорал в тот день. Он даже показался нормальным. В наивном подростке Минхо тогда даже зашевелилась глупая мысль, что он может быть добрым. Но она рассеялась уже на следующий день, когда пьяный отец пробил кулаком дверь ванной, потому что мама просила его не идти в магазин за ещё одной бутылкой. Все воспоминания заставляли кишки с отвращением сворачиваться и зло гореть. Глубокая затяжка, дым удерживается внутри, обжигая, после чего с резким выдохом вылетает в сеульскую ночь. Локти опираются о перила. Минхо понимает, что именно его слова могли стать триггером, подтолкнувшим отца к самоубийству. Правда он очень сомневается, что тот сделал это из внезапно заголосившего чувства вины. Вряд ли отец резко осознал, какой он мудак, и решил избавить от себя мир. Он был пьяным – это очевидно. Алкоголь, наверняка, внёс свою лепту безумия и психоза. Конечно, есть вероятность того, что он отчаялся, устал от такой бессмысленной гадкой жизни в дерьме. Жена умерла, ребёнок его ненавидит и не помогает упиваться настырнее. С неба падает крохотная капля, и сигарета шипит, когда огонь добирается до этого места. Дым выпускается сквозь зубы. Однако Минхо кажется, что он по большей части сделал это назло ему. Решил подгадить ещё и так. Думал, что он начнёт себя грызть, что довёл своего бедного побитого жизнью папу до суицида. Надрался и был озарён гениальной мыслью: «Ах, вот ты как с отцом разговариваешь? После того, как я без твоего согласия пустил тебя в этот мир? Ну, я тебе покажу». Вот только он лишний раз доказал, какой он тупой и отбитый отморозок. Особенно, если он действительно считал, что не делал ничего плохого, что его свинское отношение к жене и сыну было нормальным, таким, каким и должно быть. Что о его смерти будет кто-то жалеть. Потому что Минхо не сожалеет. Он тушит докуренную сигарету о перила и швыряет бычок в полное дождевой воды ведро. Да, возможно, он не многим отличается от своего отца, будучи совершенно спокойным, когда скорее всего подтолкнул человека к самоубийству. Но, во-первых, тот сделал это первым. Во-вторых, Минхо откровенно плевать. Может, он и бесчувственная сволочь. Только что он может с этим поделать? Это у него в крови. На следующий день никакой грусти тоже не возникает. Единственное что Минхо чувствует себя неловко из-за того, что спихнул на кого-то муторный процесс похорон. Он точно не знает, что происходит в ситуациях, когда никто не хочет брать на себя ответственность по ритуальному процессу. Никаких родственников, по крайней мере, достаточно близких, чтобы этим заниматься, у их семьи не осталось ни с одной стороны. От отца отвернулись почти все из-за его поведения и постоянного высасывания денег из других. Возможно, этим пришлось заняться соседям. Возможно, этим занимается государство. Он не знает и не хочет знать, для него эта страница вырвана и сожжена, звонки с незнакомых номеров он тоже не принимает. Он не врал, когда сказал отцу, что не пойдёт на его похороны. Тот не заслужил этого. Он заслужил уйти в полном одиночестве. Правда через несколько дней вместо звонков Минхо приходит сообщение от нотариуса, который уведомляет его о том, что по наследству ему достаётся квартира, и просит связаться с ним для вступления в него. Отец не оставил завещания, ему было не до документов, он был слишком занят пьянками. Минхо долго над этим раздумывает. Ему не хочется иметь никаких связей с прошлым, раз он решил отказаться от него полностью, чтобы оно больше не тянуло его на дно мёртвым грузом. У него нет моральных сил заниматься всем этим, куда-то ходить и что-то делать, общаться с людьми. Когда он всё же делится своей проблемой с Джисоном, который неизменно навещает его на работе и зовёт играть с Бураном, тот напоминает, что у Минхо проблемы с финансами, а квартира – это всё-таки деньги и приличные. Их наличие явно облегчило бы ему жизнь. Поэтому поколебавшись, Минхо в конечном итоге связывается с нотариусом, буквально за шкирку таща себя к нему с пакетом документов, за которыми тоже приходится мотаться – свидетельства о смерти у него на руках не было. Бюрократия всегда была чем-то муторным, а когда приходится заниматься ею застывшими мозгами в больной голове, процесс усложняется вдвойне. Но выбора нет. Теперь он сам по себе. Уже два года как. Главная подковырка ситуации была в том, что даже после получения квартиры в своё владение проблем меньше не становится. Потому что жить он там не собирается, у него нет ни малейшего желания гнить среди призраков прошлого, среди воспоминаний о живой маме. О живой маме, страдающей от отца. О себе, страдающем от отца. О себе, которому никто не мог помочь. О себе, которому приходилось терпеть скандалы и унижения. О себе, который трясся от страха, пока не отключался в слезах в углу комнаты. Нет, он туда не пойдёт. Отказ возвращаться в это место настолько сильный, что он платит деньги соседке и её мужу за то, чтобы они избавились ото всех вещей, какие остались в квартире. Он говорит, что они могут забрать себе всё, что хотят, а остальное выбросить. При переезде он забрал всё своё, что ему было нужно, другие же вещи не имели никакой ценности для него. Да, он мог бы собраться с силами и сделать это самостоятельно. Но вероятность того, что он сломается, увидев одежду мамы и почувствовав дуновение её духов, была слишком сильна. Тогда всё то, что он наработал непосильным трудом, полетело бы к чертям собачьим. Отпускать, конечно, больно, но делать это, не видя ничего из отголосков прошлого, чуть легче. Следующим шагом становится поход в риэлтерскую контору для выставления квартиры на продажу. Опять-таки: показывать квартиру потенциальным покупателям самому у него не было ни малейшего намерения. Лучше он отдаст часть вырученных за это дело денег тем, кто занимался этим профессионально и хладнокровно. Он подписывает всё, что нужно, заставляет себя ходить и разговаривать, но на этом всё. Его энергетический заряд и без того был выжат практически до капли. Будучи выброшенным в мир взрослых людей, состоящий из бумаг и денег, он едва держался наплаву, учась плавать, уже находясь за бортом уплывшего за горизонт корабля. Среди бюрократических будней Минхо находит себе маленькое дело, которое не перемалывает его в моральной мясорубке. Он перестал пользоваться соцсетями после похорон, ему не хотелось смотреть на счастливую жизнь других людей, когда своя треснула и рассыпалась острыми режущими осколками. Однако он открывает инстаграм каждый день только для того, чтобы проверить, не вышла ли новая статья Джисона. Просто чтобы вдумчиво прочитать её, поставить лайк в качестве поддержки и проверить комментарии. Ему, может, и всё равно на эти бессмысленные показатели, зато для Джисона это было важно, это могло повлиять на его работу. Ведь когда они встречаются в кофейне, тот каждый раз радостно делится тем, скольким людям понравились его статьи, которые он писал с искренним интересом. И этот зажёгшийся в его глазах огонёк становится очередным светлячком, поселяющимся в густом воющем мраке Минхо. Пахнущий жареными каштанами ветер вьётся по сотням проулков и переулков, пересекающих район Хондэ вдоль и поперёк. Они карабкаются вверх по холмам, спускаются по склонам, сворачивают и соединяются друг с другом в огромный лабиринт, заполненный магазинами одежды и украшений, забегаловками, барами, косметическими фирмами, лавками со всевозможными самодельными товарами. Корейцы мешаются с иностранцами, весёлая летняя музыка переплетается с тяжёлым мощным рэпом, спокойные пастельные цвета сталкиваются с ядерными оттенками. Хондэ – это район контрастов, сотканный из всего подряд. Бесконечно живущий и дышащий. - О, смотри, аркадная. Палец Джисона показывает на неоново-синее помещение, заполненное игральными автоматами, подсвеченными белёсым светом лампочек. Тягомотина с документами, наконец, закончилась. Минхо выбрался прогуляться и спокойно подышать воздухом, проветриться после этого буквенного калейдоскопа. Они пришли на Хондэ после окончания его утренней смены, поели тонкассы и теперь просто шатались по округе. - Разводилово для детей. - Да нифига, я часто видел, как некоторые оттуда прям пакеты с игрушками выносили. Я всегда, как вижу, хочу попробовать. - Ты хоть раз что-нибудь вытаскивал? - Ну… - Джисон смотрит куда-то вверх, вспоминая. – В классе девятом вроде вытащил себе пикачу. - Вот именно. - Да ладно пошли, прикольно же. Рука Джисона вдруг хватает локоть Минхо и тащит его за собой. Тот смотрит на чужие пальцы, следуя за ним. Кроссовки гулко стучат по деревянной лестнице. Внутри пусто, работает кондиционер и пахнет пластиком. Играет дурацкая музыка, напоминающая ту, что обычно вставляют в приложения с кривыми играми. В сеточной мусорке одиноко лежат стаканы из-под кофе, где на дне ещё оставались коричневые лужи. - Боже, ты только глянь, - осматриваясь, Джисон едва ли не носом приникает к автомату, заполненному маленькими животными, напоминающими смесь вомбатов и кенгуру. – Это же квокки. - Ну да. И? - В смысле «и»? Они же такие милые, это самые улыбчивые животные. Квокки могут бегать со скоростью аж пятьдесят километров в час, прикинь? И прыгают в несколько раз выше своего роста. - Ага. Минхо подходит и без интереса заглядывает за стекло. Джисон поджимает губы, недовольно косясь на него и качая головой. Из кармана достаётся бумажник. - Ты собираешься тратить деньги на этот лохотрон? - Я хочу квокку. В разъём отправляются три голубые купюры по тысяче вон. Пульт управления загорается с громкой переливчатой трелью, кнопка пуска начинает мигать. Похрустев пальцами, Джисон нажимает на неё и хватается за рычаг. Клешня в автомате сдвигается с места, трясясь из стороны в сторону. Высунув язык от старания, Джисон практически впечатывается лбом в заляпанное стекло, которое потеет от его дыхания, и гипнотизирует поблескивающие в свете лампочки железки. Минхо наблюдает со стороны, скрестив руки на груди. Он его возбуждения не разделяет. Игрушки и игрушки. Клешня замирает над выбранной квоккой. Джисон вытягивает шею, заглядывая за стекло с другой стороны автомата, чуть двигает рычагом, подправляя позицию, и прицеливается так тщательно, как только может. Поколебавшись, он ударяет по кнопке. Клешня опускается, обхватывая игрушку, и тянет её вверх, отрывая от общей кучи. - Давай-давай-давай…. Твою мать! Поднявшись до упора и уже начиная двигаться к разъёму, квокка выскальзывает из щипцов и падает обратно, скатываясь по своим собратьям. - Говорю же лохотрон, - хмыкает Минхо. - Надо было чуть влево её сдвинуть, - с досадой бурчит Джисон и снова достаёт кошелёк. - Опять, что ли? - Ещё раз попробую. - Заняться нечем? - Мне она нужна. - Зачем? - Нужна и всё. С упрямостью скормив машине деньги, Джисон решительно берётся за рычаг. Клешня вновь оживает и двигается к новой цели. Его взгляд сосредоточен, он пытается вытащить игрушку с небывалой серьёзностью. Глаза Минхо изучают подсвеченный бледными лампочками профиль. Если какая-то идея приходит в голову Джисона, то он цепляется за неё с каким-то практически фанатизмом. Даже его челюсти напряжены от упорства. - Ну, пожалуйста, иди ко мне. Оббежав автомат со всевозможных сторон и подвигав рычаг, Джисон складывает ладони. Затем он резко выдыхает и ударяет по кнопке. Клешня опускается, обхватывая ровно лежащую квокку с зелёным бантом на шее, и ползёт обратно вверх, покачиваясь. Джисон, кажется, боится даже дышать, пристально наблюдая за тем, как клешня едет по рельсу. - Ещё чуть-чуть, давай. Он тихо приговаривает свои просьбы, застыв всем телом. До квадратного отверстия остаётся всего ничего. - Нет! Сука! Руки с досадой вскидываются, после чего лоб впечатывается в стекло. Под самый конец квокка подло выскальзывает через отверстие среди железных прутьев, которые её держали и разошлись из-за веса игрушки. - Не судьба, - констатирует Минхо. - Что за хрень? Я, блин, идеально всё рассчитал, да по моим расчётам можно самолёт строить, - обиженно ворча, Джисон лезет в бумажник. – Ну, класс. Наличка кончилась. Он уныло смотрит на кипу лежащих за стеклом игрушек. Квокки продолжают улыбаться, словно специально издеваясь над ним. Его губы надуваются, брови хмурятся. Он явно расстроился. - Ладно, пошли отсюда. Джисон взмахивает рукой и бредёт к выходу, шаркая ногами по грязному полу с комками земли, оставшимися после чьих-то ботинок. Минхо смотрит на его сгорбившуюся спину, затем на автомат. Первая дурацкая мелодия в колонках сменяется на почти такую же, только энергичнее. Купюры шелестят, вползая в отверстие, трель оповещает о начале новой игры. - В смысле? – Джисон оборачивается и недоумённо смотрит на него, хлопая глазами. – Ты заплатил? - Попробую, - Минхо невозмутимо нажимает на кнопку и берётся за рычаг. - Ты… для меня? - Не отвлекай. Дёрнувшись, клешня движется по рельсу. Минхо изучает взглядом положение игрушек, оценивая, у какой из них больше шансов захватиться, как следует, и не выпасть. В его голове слабым канализационным фонтаном взрываются воспоминания из потёртого прошлого, когда он шатался с друзьями по улицам, бил ногами автоматы, чтобы из них летели монеты, и мотался по аркадным с награбленным. Был у них маленький трюк, о котором они узнали от подрабатывающего там старшеклассника. Работал далеко не всегда, зависело от модели и настроек механизма, но попробовать стоило. Он даже не думал, что эти воспоминания сохранились. По левую сторону стоит по-прежнему удивлённый Джисон, нервно теребящий завязку на толстовке. Клешня несколько раз меняет локацию. Минхо осматривает её с разных ракурсов, прицеливаясь и примеряя положение щипцов на выбранную квокку. Проверив всё, он щёлкает кнопкой, но не убирает с неё руки. Стоит только опустившейся клешне сомкнуться на игрушке, как он молниеносно нажимает ещё раз. Тот парень рассказывал, что в некоторых автоматах это сбивало систему и зажимало щипцы, не давая им раскрыться под весом предмета. Пошатываясь и вихляя, клешня тащится в заветный квадрат. Улыбающаяся квокка с синей лентой смиренно ожидает своей участи, провожаемая мёртвыми глазами своих товарищей. Поворот по рельсам, финальная полоса. Клешня с цоканьем ударяется о стекло, раскрываясь. Игрушка летит в дырку. - Да! – Джисон вскрикивает так, что ухо едва не закладывает, и трясёт Минхо за плечи. – У тебя получилось! В нижней части автомата слышится удар. Присев, Минхо достаёт квокку, которая оказывается очень мягкой, выпрямляется и отдаёт её Джисону. - Офигеть, она такая классная, - тот довольно щупает игрушку. – Скинь мне номер счёта, я переведу. - Не надо. От трёх тысяч не обеднею. И тем более ты всегда меня угощаешь. - Спасибо. Джисон улыбается ему, обнажая зубы, да так ярко, что чуть ли не светится изнутри. Глаза превращаются в дуги, он кажется таким счастливым, как будто выиграл в лотерею, а не получил дурацкую игрушку. От него веет теплом. - Не за что. Они выходят на улицу, где ветер тут же надувает одежду. Джисон шагает, довольно прижимая к груди квокку, а Минхо рассматривает окружение так, как будто не был здесь десятки раз. Потому что взгляд стал кристально-чистым, музыка из заведений и голоса людей по сторонам стали громче. Сковывавший рёбра панцирь исчезает, мысли в голове оживлённо носятся. Одна из них складывается в крупное «Почему?» Минхо глубоко вдыхает, когда они проходят мимо магазина с бомбочками для ванн, от которого напропалую несёт чем-то фруктовым, и пытается понять, что произошло. Снова не было никакого адреналина. Снова вернулась чёткость. Он был уверен, что всё дело было в нём, тогда с чего вдруг он иногда приходит в себя без него? Должна быть причина, это же всё механизмы, какие-то реакции, должна быть взаимосвязь. Глаза косятся на идущего рядом человека. Минхо хмурит брови. Его искренняя радость отзеркалилась в собственную грудь. Он обрадовался, что смог порадовать его. Может ли быть такое, что настоящими триггером полного возвращения в реальность являются эмоции? Что-то за пределами негативного спектра, в котором он провёл последние два года. - Да это же гениально, - Джисон сворачивает с дороги и заходит на территорию магазина одежды, подходя к стойке с вешалками. – Она мне точно нужна. Убрав квокку в карман, он оттягивает руками полы чёрной футболки. Всё бы ничего, да только на ней изображена пушистая задница мультяшной белки с широким хвостом, поднятым вверх. У его основания нарисован чёрный крестик. - Ты серьёзно? – вскидывает брови Минхо. - Это же круто, она такая дурацкая. В голове возникает образ его толстовки с лимонами и некоторых других вещей со странными принтами, которые он носил дома. Закатив глаза, Минхо насмешливо фыркает. Вкус, конечно, был под очень большим вопросом. Кажется, что Джисону просто нравится всё нелепое. Чем глупее выглядит, тем лучше. - Давай и тебе что-нибудь купим, - перекинув футболку нужного размера через руку, Джисон видит его лицо и издаёт смешок. - Нет уж, спасибо. Шопинг остался где-то далеко в прошлой жизни. Минхо не видит смысла наряжаться, он не выбирает себе какие-то образы, не задумывается о сочетаниях. Ему плевать, как он выглядит. Достаточно того, что одежда прикрывает всё, что нужно, и поддерживает тепло тела. Рубашка испачкалась и не отмывалась – он купил себе другую, выбрав ту, что висела ближе и стоила меньше. Порвутся кроссовки – он спустится в метро и купит себе те, что будут выглядеть прочнее и стоить дешевле. Тратить ресурсы на тряпки нет ни малейшего желания. - Красота. На голову опускается что-то плотное. Минхо недоумённо смотрит на ярко-жёлтый плетёный козырёк, идущий по кругу и мешающий обзору. Рука приподнимает его и он осуждающим взглядом сверлит Джисона, надевшего на него пляжную шляпу с цветком на макушке. - Тебе идёт. Тот звонко хохочет, закидывая голову и хватаясь за живот. Увиденная картина его явно повеселила. Постояв так пару секунд, Минхо снимает шляпу и без промедления насаживает её Джисону на лицо. Он отшатывается назад, но смеяться не перестаёт и убирает её на место. - Зря, тебе она реально идёт. - Иди знаешь куда? - Куда? - На кассу. Отмахнувшись рукой, Минхо отходит, выходя за территорию стоек с вешалками, пока на него не нацепили ещё какое-нибудь убожество. Тонкий слой непривычно гладких облаков пожелтел и у горизонта стал миндальным, постепенно затухая. С наступлением вечера на Хондэ появляется ещё больше людей, иногда мимо проезжают коляски, правда не с детьми, а с маленькими собаками, с любопытством взирающими на прохожих. Витрины магазинов и кафе начинают зажигаться. - Я всё, - через пару минут к нему выходит Джисон. - Окей, пошли. - Подожди. Остановив его движением руки, Джисон отдаёт ему маленький чёрный пакет, которых у него почему-то было два. - Это что? Минхо озадаченно открывает его и лезет внутрь. На свет достаётся футболка. Передний принт представляет собой белую излишне пушистую задницу кролика. - Ты издеваешься? - Да ладно, она же прикольная, - гордый собой Джисон с озорным смешком хлопает его по плечу. – Это за квокку. - Ты знаешь, что ты придурок? - Да. Так что пошли дальше. Как ни в чём не бывало, Джисон шагает по дороге, продолжая задорно улыбаться. Минхо кидает взгляд на кофейный затылок, убирает футболку в пакет и идёт за ним, пытаясь осознать тот факт, что этот человек имеет необыкновенную способность заставать его врасплох. Он не перестаёт удивлять своими особыми шестерёнками в голове. Его поведение изначально было не совсем обычным, однако чем больше он узнаёт его, тем больше сторон в нём открывается. Особенно теперь, когда Минхо может выходить за рамки своего мизерного бытия и вбирать в себя информацию о том, что находится вокруг. Если раньше Джисон был белой точкой на чёрном холсте, то теперь он превратился в цветные полосы, летящие по разным сторонам и пересекающиеся друг с другом. Минуется площадь с выкрашенными наземными плитками, включаются фонарные столбы. Из многоэтажного караоке, через прозрачные окна которого видно веселящихся людей, доносится гул нескольких песен, смешивающихся друг с другом. Мимо проезжает компания подруг на роликах, заливисто смеётся какая-то семья, доносятся обрывки чужих разговоров. Основная часть Хондэ постепенно тянется к своему финальному кольцу перед дорогой, за которой находились уже более старые здания и улочки с маленькими кафе. - Обожаю этот магазин, давай зайдём. Локоть снова обхватывают. Джисон тащит его по ступенькам и они входят в разъезжающиеся двери. Всё-таки это была его привычка: брать Минхо под локоть и тащить за собой, когда он хотел что-то показать. Как будто он торопился поделиться чем-то, что его интересует. Помещение оказывается магазином с разной цветной канцелярией, картинами, игрушками, посудой, техникой и ещё целой кучей всего. На разных стендах находились товары от разных уникальных фирм с весьма своеобразными дизайнами, которые в обычных магазинах не встретить. Джисон берёт в руки и вертит всякие ежедневники, карандаши, значки, магниты. Щёлкает пальцами по выставленной на продажу клавиатуре, отделанной под печатную машинку. Жмёт носы мягким игрушкам. Встряхивает шары с блестящим снегом. Кажется, что ему нужно всё потрогать, он переходит от одного стенда к другому в зависимости от того, за что цепляется его взгляд, зовёт Минхо, чтобы показать ему что-то забавное. Обычно они ходят только по забегаловкам и окружающим паркам, поэтому Минхо впервые видит его таким. Джисон поддаётся импульсам и позволяет сенсорным ощущениям вести себя. Это любопытно. Из магазина они выходят с пополнившимся пакетом. Джисон не удержался и купил себе маленький конструктор для сборки космического корабля. Дойдя до дороги, они решают развернуться и пойти по обратному пути, чтобы сначала купить в палатке сладкую картошку в кляре, а потом сесть на метро. Удобная обоим ветка находилась на противоположной стороне. Идти по той же самой улице в тёмное время суток в любом случае кажется другим опытом. Здания немного отличаются по своему внешнему виду и атмосфере из-за подсветок. Болтовня людей становится оживлённее и веселее. На площади пожилой мужчина продаёт светящиеся шарики, которыми профессионально жонглирует. Парень и девушка с чёрно-красными табличками зазывают прохожих пройти хоррор-квест. Пройдя торговую улицу, они переходят дорогу и выходят к зоне, полной ресторанов, кафе и баров. Воздух наполняется мелодичной музыкой, разрывается пронзительным вокалом. В нише около ступеней перед микрофоном на стуле устроился парень с гитарой и чувственно прикрытыми глазами. Эта часть района славилась самыми разными баскингами, начиная вокалистами или танцорами и заканчивая цирковыми артистами. Вокруг парня уже собралась толпа, снимающая выступление на телефоны. Сильный звучный голос плавно разливается по вечеру. Пальцы умело перебирают струны. Кажется, что он проживает каждое слово, соскальзывающее с губ. Остановившись больше инстинктивно, поддаваясь чувству толпы, Минхо наблюдает за ним. На чёрной доске мелом было выведено имя «Ян Чонин» и далее шли его контакты в социальных сетях. Перед микрофонной стойкой лежит банка с парой купюр и монет. Уже собираясь двинуться дальше, Минхо поворачивается к Джисону, чтобы позвать его, однако замирает. Тот неотрывно наблюдает за парнишкой грустными глазами, рот слегка приоткрыт. Брови изломлены, взгляд переходит то на гитару, то на чужое лицо, передающее содержащиеся в лирике эмоции. Минхо чувствует, как в собственной груди что-то жалобно сжимается от этой сцены. Неприятно колет меж рёбер. Джисон наверняка думает о себе. Вспоминает, как потерял связь с музыкой, которая много для него значила. Как у него больше не получается вкладывать себя в неё. В отличие от этого музыканта, который пел и играл так проникновенно, что собрал вокруг себя целую улицу. Он смотрит на него с пробирающей тоской и даже какой-то печальной завистью. Словно совершенно забыв, что пару минут назад с живостью рассказывал про то, что такое Шнобелевская премия. Пальцы перебираются. Минхо хочет что-нибудь ему сказать, что-то сделать, чтобы вывести его из этого состояния. Он хочет как-то помочь, но понятия не имеет как. Он не умеет успокаивать или поддерживать. Со своими бы тараканами разобраться, что уж говорить про чужих. Повертев головой, он придвигается к его уху. - Я в туалет, скоро приду. Получив короткий кивок, который больше был автоматическим, чем осознанным, Минхо отходит, пробираясь через зевак. Чистый голос, умело тянущий ноты, чуть отдаляется. Он возвращается через несколько минут, высматривая знакомое лицо в толпе, ставшей намного гуще. Люди поддавались стадному инстинкту и тянулись туда, где был народ, ещё даже не понимая, на что все смотрят. - Держи. Рука Минхо обхватывает предплечье Джисона и потягивает на себя, привлекая внимание. Тот растерянно поворачивается, не сразу понимая, что происходит, и словно выходя из транса. Его взгляд опускается на протянутый стакан с арбузным соком из кафе. Он говорил, что хочет его попробовать, когда они шли здесь ранее и искали место, где поесть. Ничего умнее Минхо придумать не смог. Поначалу Джисон недоуменно смотрит на стакан, после чего заглядывает ему в глаза. Его лицо всё такое же грустное, однако в потухшем взгляде загорается понимание. С задержкой, но он понимает, к чему был такой внезапный подарок в виде напитка. Он вообще был весьма проницательным человеком, если подумать. Уголки губ признательно приподнимаются. - Спасибо. - Пошли дальше? - Идём. Лавируя между людьми, они выходят обратно на пешеходную дорогу и бредут по улице. Джисон медленно потягивает арбузный сок, смотря куда-то в асфальт перед собой. Струнная музыка остаётся позади. Народу становится меньше, как и огней. Эта часть Хондэ уже не пользуется такой сильной популярностью и в основном пестрит магазинами очков, носков и второсортных телефонов. Ветер гоняет опавшие с деревьев листья, подбрасывая их под ноги. В одном из переулков лениво курит компания мужчин в строительной одежде. Проносится курьер на мотоцикле. - Ты завидуешь ему? Вопрос Минхо разрывает застывшую тишину. Атмосфера уже совсем не та, что была во время остальной прогулки. Разговор казался неизбежным и нужным. Хоть и в какой-то степени болезненным. - Да, - чуть погодя честно отвечает Джисон. – Просто… почему люди живут нормально и получают удовольствие от хобби, находят в нём успокоение, а я так не могу? Как они это делают? Почему я это потерял? Я так любил музыку и сейчас люблю, но больше не чувствую с ней связи. Она ушла. Это несправедливо, я не понимаю, что не так. Минхо подаёт голос не сразу. Они проходят несколько метров, откидывая кроссовками разбросанные флаеры и упаковки от чипсов. Мысли собираются в один поток постепенно. - Мне кажется, это как твой Боб. Больно, что этого уже нет, но то, что оно было, это уже хорошо. Тогда оно делало тебя счастливым, ты помнишь эти ощущения. Лучше, чтобы оно было и ушло, чем если бы его никогда не было совсем. Просто теперь надо двигаться дальше и когда-нибудь появится что-то ещё. Да, непонятно когда, но так хотя бы есть шанс, что оно появится. Потому что если стоять на месте, то тебя в него просто засосёт и тогда уж точно ничего не будет. Тем более, возможно, музыка вернётся. Не к тебе, а к новому тебе. Это уже другой человек. Выдавать что-то цельное, превращая какие-то обрывки в голове во что-то полноценное, тяжело. Минхо не может точно сказать, имело ли сказанное смысл, но он попытался как-то выразить себя, чего он практически никогда не делает. Сложно выражать себя, когда тебя фактически нет. Просто в нём загорелась какая-то обязательная нужда поделиться этим. Ведь он и сам пришёл к этому далеко не сразу и преодолевая огромные горы из апатии и больных тараканов. - Я это запомню. Мне это важно. Рука Джисона на пару секунд признательно и крепко обхватывает его ладонь. Горячая. Он улыбается ему, после чего отпускает и протягивает стакан. - Попробуешь? Арбузный сок оказывается вкусным. Не сладкий, прохладный, освежающий. Минхо продолжает ощущать его вкус на языке, когда сидит дома на кровати после душа. На нём футболка, имеющая этот специфический запах новой одежды с напечатанным на ней принтом – чуть искусственный, пластиковый. Пальцы поглаживают прошитый подол. Ткань мягкая и приятная наощупь. Хоть и принт невероятно дурацкий. Эта футболка ему не нравится. Но это не значит, что он не будет её носить. Дурацкие футболки предназначены для дома, поэтому он будет носить её каждый день. Свет выключается. Укрывшись одеялом, Минхо смотрит в стену. За день не произошло ничего такого уж выдающегося, однако он всё равно кажется наполненным. Даже слишком, через край. И эта неожиданная ясность ещё оставалась. Уже не такая сильная, не такая чёткая, где-то над диафрагмой начинало знакомо свербеть. Но факт того, что она длилась несколько часов, дольше, чем когда-либо, отрицать нельзя. Он даже ни разу не вспомнил о маме, пока они гуляли. Всё его внимание было сфокусировано на другом человеке. Постукивание дождя по окнам усыпляет. Ноги гудят после целого дня хождений. Минхо засыпает, обхватив подушку руками и плотно укутавшись. Правда из сна его с трудом вытягивает протяжный звон телефона, у которого всегда был выключен звук. Тело слушается с трудом, приходится приложить усилия, чтобы перевернуться и дотянуться до него рукой. Никаких слов на экране различить не получается, взгляд нечёткий со сна. - Да? - Хан Джисон умер. - Ч… что? - Хан Джисон умер, - повторяет холодный голос. – Хан Джисон повесился. Поледеневшее тело не двигается. Ни одна мышца, налившаяся свинцом. Даже сердце не бьётся. Окаменевшее горло трескается и горит. Вскоре гореть начинает всё, квартира перед глазами плывёт. - Нет. Этого не может быть. Нет. Нет, он не умер. Он не умер! – Минхо кричит. - Конечно, Хан Джисон умер. Ты правда думал, что нужен кому-то такой жалкий и бесполезный? Ты думал, что всё у тебя, бедного и несчастного, будет хорошо? Кому нужны твои проблемы? Хан Джисон повесился, потому что не вынес твоего дерьма. Хан Джисон мёртв. - Нет! Нет-нет-нет! Джисон не мог, он… Джисон не мог, - крик перерастает в плач, слёзы плавят кожу, слезающую с плоти клочками. - У тебя никого нет. Ты никому не нужен. Ты жалкий и беспомощный. От тебя все уходят. Ты ничтожество. Никакому Хан Джисону ты не нужен. Он убил себя, чтобы избавиться от тебя. - Заткнись! Джисон! Вопль выходит такой сильный, что голова взрывается, а перед глазами вспыхивают мириады огней. Минхо рывком садится в кровати, едва не падая на пол. Сбившееся дыхание такое истошное, что его колотит, отбрасывая к стене, за которую он отчаянно цепляется ногтями. Грудь горит, руки трясутся. Он истерично вертит головой, осматриваясь. Телефон стоит на зарядке, где он его и оставил. За окном глубокая ночь. - Джисон… Дрожащие пальцы вырывают кабель, глаза слепит загоревшийся экран, показывающий три часа три минуты ночи. Минхо открывает контакты и уже собирается нажать на самый первый номер, как, наконец, у него включается оплетённый ужасом рассудок. Это сон. Это всё ему приснилось. Это просто кошмар. Никто не умер. Никакой телефон не звонил. Потная спина откидывается на стену. Минхо со свистом выдыхает, хватаясь за грудь. Восстановить дыхание получается далеко не сразу, он продолжает дрожать изнутри, рёбра противно дребезжат, с них капает скользкая слизь. Нижнюю губу тоже потряхивает, он чувствует порыв расплакаться от того, как его пробило парализующей болью от страшных слов, но подавляет его, прикрывая глаза и шумно дыша через нос. Щека закусывается изнутри до крови. - Всё хорошо, - шепчет он в темноту. – С Джисоном всё хорошо. Он живой. Он не умрёт. Ладони гладят футболку. Минхо обнимает себя, пытаясь успокоиться, его всё ещё колотит. Вспыхнувший страх был такой реальный, что сердце бешено колотится, жалобно скуля. Мысль о том, что с Джисоном что-то случилось, напугала его до истерики. В окне на пару секунд вспыхивает желтоватый круг от чьей-то фары. Свистит ветер, по стеклу слабо барабанит стихающий дождь. Минхо продолжает сидеть, не двигаясь. Его грудную клетку словно расцарапали стеклом, а потом обмазали солью. Ощущение звонка было слишком хорошо знакомым. Слишком похожим на то, что возникло два года назад. Минхо сидит так почти час. Он твердит себе, что с Джисоном всё нормально, здравым смыслом понимая, что кошмар с реальностью никак не связан. Однако какая-то его покорёженная, вымоченная ядом, часть мерзко нашёптывает, что Джисон умер. Что его правда больше нет. Что он тоже оставил его. Эта липкая тревога душит Минхо, все его внутренности слиплись, да так и висели в одном месте плотным тяжёлым камнем. Как предчувствие чего-то ужасного и неизбежного. Такое появляется, когда человек обещает вернуться вечером, но его всё нет и нет. И ты пытаешься ждать спокойно, вот только подсознание рисует сценарии того, что могло произойти. Затёкшая спина заставляет упасть обратно на подушку. Минхо смотрит на телефон. Тот может зазвонить в любую секунду. В любую секунду ему могут сказать, что человека, с которым он начал проводить дни и рядом с которым начал забываться, больше нет. Ему сломают мир ещё раз, обязательно сломают. Так, что больше не собрать. В конце концов, его глаза утомлённо закрываются. Он впадает в некую лихорадочную дрёму, где ему кажется, что он слышит звон телефона. Иногда даже кажется, что он уже берёт трубку и вновь слышит этот бесплотный голос. Поэтому когда телефон всё-таки звонит, Минхо бешено подскакивает, щурясь на утренний свет, и не сразу соображает, что это всего лишь будильник. Сердце вновь несётся галопом. Вызванная кошмаром тревога уменьшается в размерах, но не исчезает полностью. Минхо умывается, натягивает на себя одежду, берёт лямку рюкзака и всё-таки не выдерживает. Он больше не может терпеть, никакой здравый смысл не может остановить его. Палец летает по экрану. С каждым гудком резь в груди становится сильнее и невыносимее. Заледеневшие ступни практически не чувствуются. - Алло? Сонный голос почти заставляет вскрикнуть от облечения. Минхо делает обессиленный шаг назад и опирается о стол. Живой. Хан Джисон живой. - Алло? Минхо? Что случилось? Сколько время? – недоумённо бормочет Джисон хриплым после сна голосом, совершенно не понимая, что происходит. - Просто... случайно набрал. Не заметил, что телефон разблокировался. Извини. - А… Всё нормально, - шумный зевок. - Ты на работу? - На пары. Потом на работу, - Минхо потирает пальцами лоб, называя себя идиотом. - Пойдём потом покушать? - Пошли. - Окей, вечером зайду. Хорошего дня. - Спи. Рука с телефоном опускается. Минхо шумно выдыхает, закидывая голову назад и пустым взглядом сверля потолок. Конечно, с Джисоном ничего не случилось, это ведь просто кошмар. Просто шутка его сознания, которое, похоже, сдавало позиции. Он сходит с ума? Такая истерика из-за какого-то сна. Он ведь понимает, что это выдумка, так почему так неадекватно реагирует? Даже сейчас он продолжает ощущать какие-то ошмётки этого склизкого ужаса. В пелене, обернувшейся каким-то новым слоем беспокойства, он проводит весь день. Минхо бесконечно возвращается к тому чувству, которое прострелило его, каждую часть тела, когда голос произнёс режущие на части новости. Он уже успокоился, сердце перестало дико колотиться, однако избавиться от навязчивых мыслей он не может. Он вспоминает про этот страх снова и снова, совершенно не замечая окружающий мир. Щупает его, рассасывает, как цианидовый леденец. Всего пары выдуманных слов хватило, чтобы вывернуть его наизнанку. Даже когда Джисон входит в двери кафе и устраивается на своём месте, даже когда они сидят в забегаловке и ждут свой заказ, у Минхо не получается огородить себя от этого. Он смотрит в круглые глаза, изучает родинку на его щеке, наблюдает за тем, как тонкая кофейная прядь падает на лоб и кончиком цепляется за бровь. Слушает легко ложащийся на слух голос, увлечённо рассказывающий про то, как строят мосты. И с каким-то выстраданным смирением понимает, что боится его потерять. Боится, что Джисон исчезнет. Как исчезла мама. - Ты чего сегодня такой? - А? - Ты какой-то беспокойный, - Джисон складывает салфетку полосками. – Вообще куда-то мимо смотришь и молчишь. Случилось что? - Да нет. - А чего тогда? - Ну… Спал плохо. - Из-за чего? - Не знаю. Просто. Не спалось. - Фигню какую-нибудь перед сном смотрел? - Нет. - Странно, - Джисон хмурит брови, задумчиво почёсывая подбородок. – Попробуй комнату проветрить. - Ладно. - Нет, серьёзно. Проблемы со сном – это плохо, я про это читал. Тебе надо хорошо отдыхать, тем более раз ты работаешь. - Хорошо. - Скажи, если опять так будет, я что-нибудь поищу. - Ваш заказ. Официантка начинает расставлять тарелки на стол. А Минхо чувствует, как его вены наливаются противной хлюпающей грязью, превращаясь в канализационные трубы. В голове звучат слова из сна. О том, что он надоел Джисону со своими извечными проблемами в больной голове так, что тот не выдержал и ушёл. Радикально. У него есть свои проблемы, свои переживания, а Минхо ещё накидывает сверху свой жалкий бред, порождённый воспалённым сознанием. И Джисон теперь переживает за него, потому что ему его жалко. Такого беспомощного и бесполезного. Несчастного сироту. Становится так противно от самого себя, что Минхо с трудом запихивает в глотку безвкусную еду. Чтобы не создавать ещё больше тупых проблем. Он делает вид, что слушает, и пытается вести себя нормально, чтобы не напрягать Джисона сильнее. Червяки в голове копошатся активнее. Бесплотный голос звучит заевшей пластинкой. И становится громче, стоит только остаться одному. Оказавшись дома, Минхо забирается на кровать и садится в свой родной угол уныния, кутаясь в футболку с кроликом и обхватывая колени. Внутри противно ноет. У него просто не может быть всё нормально. Он уже тронулся, он уже едет крышей и начинает доставлять этим проблемы. Ведь он даже разбудил Джисона из-за навязчивой мысли о том, что с ним что-то случилось, хотя причин для этого не было. От него никакого толку, только вред. Возможно, если бы он умер, всем и правда было бы лучше. Джисону бы не пришлось с ним возиться. Всем стало бы легче, как когда умер отец и окружающие вздохнули с облегчением. Может, убить себя – это действительное лучшее, что он может сделать? Всё равно Минхо не знает, куда себя деть. Где его место? Что полезного он может сделать? Ничего. Он должен был остаться в том домике. Встретить свою смерть там. Избавить мир от себя. Вот как раз-таки там и его место. Поэтому когда ноги несут его в лес, всё кажется правильным. Минхо шагает по лужам, пересекая парк, кроссовки чавкают. В нос бьёт родной запах мокрой земли. Яркая круглая луна на небе такая огромная, что кажется ещё немного и она накроет Сеул плотным куполом. Виднеется знакомая тропа, ведущая в лес. Шелестят шепчущиеся деревья. Вот только тропа не пустая. В мрачных тенях, отбрасываемых листвой, просматривается какая-то фигура. С широкими плечами и кругловатым животом. С мозолистыми руками. С угольными волосами. Бледное лицо, которое когда-то давно, два десятка лет назад, было даже привлекательным и волевым, едва ли не сияет. Ноги Минхо останавливаются. Сердце пропускает удар. - Чего застыл, щенок, а? От голоса отца кишки завязываются в плотные узлы. Глотку колет от накатившего страха. Лёгкие словно набиты льдом. - Ты не должен здесь быть. Уходи, - трясущимся голосом просит Минхо. - А вот не могу я уйти. - Почему? - Потому что мы все здесь в ловушке, маленький гадёныш. Едкий злой голос только сейчас обращает внимание Минхо на то, что на тропе отец был не один. Рядом с ним стоит ещё какой-то высокий мужчина с полосой на шее. За его руку держится маленький мальчик с такой же бледной кожей, как и у всех них. Взгляд двигается выше. В горле застревает крик. Позади них стоит ещё с десяток людей, которые в упор смотрят на него. - Чего встал? – усмехается отец и протягивает руку. – Иди к папочке. Ты же хочешь к нам, а. Мы станем одной семьёй. Навсегда. Внезапно тело само начинает тащиться по кирпичам вперёд. Минхо сопротивляется, пытаясь остановиться, однако ноги его не слушаются. Горящие глаза отца, налитые кровью, становятся ярче, ближе. Окружающие его люди так же протягивают свои белёсые руки со сгнившими ногтями. - Нет! Я не хочу! Нет! Крик подбрасывает Минхо в постели. Он усиленно мотает головой, пытаясь понять, где он и что он. Дыхание с трудом пробивается через окаменевшую глотку и он кашляет, лёгкие начинает жечь. Сиплые вдохи дробят тишину тёмной квартиры. Ладонь трёт грудь с панически стучащим сердцем. Опять кошмар. Опять кажущийся таким реальным, что нос щекочет запах влажной разрытой земли. Закрыв лицо ладонями и пытаясь хотя бы просто дышать, Минхо сидит так почти четверть часа. В висках ноет. Он ложится обратно, после чего, с трудом пошевелив слипшимися в одну тухлую жижу мозгами, встаёт открыть окно. Внутрь врывается холодный ночной воздух, кусающий ступни. Минхо забирается под одеяло и отворачивается к стене, сворачиваясь в клубок. От страха подташнивает, кишки так и не разжались. Знакомое чувство. Так бывало после бурной ругани родителей, когда он засыпал на полу в слезах. Остаток ночи проходит ничем не лучше того, что было за сутки до этого. Лихорадочное состояние промежутка, когда слышится и видится непонятно что. Когда ты наполовину в кровати, а наполовину в воображаемом лесу, полном трупов, тянущих к тебе свои гнилые ледяные руки. Когда просыпаешься таким разбитым и обессиленным, словно тебя пытали шокером, не давая спать, почти неделю. Дрожа от холода, заполнившего квартиру, Минхо умывается, но не одевается, а устало садится на край не заправленной кровати. Взгляд вперен в пол, руки свисают с коленей, как пакеты с водой. Гадкое ощущение внутри осталось, оно заляпало всё, что там было. Однако вместе с ним там плавает что-то ещё. Он пытается выцепить это что-то, потому что оно кажется инородным, не похожим на стандартную боль, уныние, ненависть к себе или апатию. Это какая-то мысль. Минхо прокручивает кошмар в своей голове ещё раз. Нет, угрызений совести из-за отца не появилось. Жалости нет. Ублюдок совершил единственный правильный поступок в своей жизни, избавив других от себя. С чего он вдруг ему снится? И что он там говорил? Что не может уйти, потому что они все в ловушке? Кто они? Какая ловушка. Взгляд переходит на окно. Слышно, как внизу шелестит одна-единственная сирень, которую выращивал дед на соседнем участке с двориком. Спина вдруг выпрямляется. Минхо вспоминает про мужчину с полосой на шее и ребёнком рядом. Это был лесник? Лесник и его сын. Что-то в сознании начинает копошиться сильнее. В груди тоже. Какой-то гудящий резонанс. Но кто тогда остальные люди? Почему сознание их выдумало? Прокрутив картину в голове снова, Минхо понимает, что на шее отца тоже была полоса. Точно. Они оба повесились. В районе затылка раздаётся щелчок. Они все суицидники? Ребёнок сцеплен с отцом, потому что они оба стали причиной смерти друг друга, а все остальные были людьми, покончившими с собой. Поэтому они в ловушке? Вспоминается какой-то давний рассказ о том, что те, кто уходит из жизни по своей воле, на самом деле остаются запертыми в лимбо. Они не живы, но и не мертвы достаточно, чтобы отправиться в иной мир. Это их наказание. Вечно страдать за то, что они сделали. Минхо с шумом выдыхает, качая головой. Бред какой-то. То есть всё это время ему пытаются вдолбить, что суицид – это плохо? Что так делать не надо? Его конченное сознание устроило ему столько спектаклей, начиная лесом и заканчивая кошмаром, только чтобы он всё-таки продолжал влачить своё жалкое существование? В этом кроется великий смысл? Пальцы зарываются в волосы. Минхо уже ничего не соображает. Совсем. В том числе он не понимает самого главного. Хочет ли он жить или умереть?