Грехопадение

      Глава идёт от лица Константина.       Восемь часов утра. Пятница.       Я проснулся рано, и, уже не видев смысла продолжать лежать, встал с постели. Мимоходом прошла мысль пойти проверить внука. Спал он хорошо, очень хорошо. Помнится, раньше так спала маленькая Мери, когда мы ещё жили в однокомнатной квартире. Эх, как же быстро пролетело время... из любознательной крохи выросла достойная женщина.       Я пошёл мыться. Умылся, пожелав Богу нашему Спасителю доброго утра и хорошего дня, не забыв прочитать утреннюю молитву. Да, в нашем-то богохульном обществе людям может такое показаться странным. Ведь как это, желать Богу доброго утра? Неверные думают, будто Его не существует. Как бы не так. Бог трудится днями и ночами ради нашего спасения и защищает, охраняет нас, любит нас и всеми силами добивается спасения нашего. А мы взамен грешим, Бога не почитаем и волю Его не исполняем. Думаем, будто бы все испытания жизни даются нам просто так, и не по воле Божией, а чтобы подпортить нам день, а то и сразу несколько лет жизни. Но нет, Господь наставляет нас, жизненным опытом старается Он направить нас на путь истинный. Но, а что мы делаем... просим Его о спасении ближнего нашего? Нет, об успехе своём мы просим Его, о славе и деньгах мы просим Его, ради нашего же блага мы молимся Ему, и за то хотим чрез райские ворота в небеса попасть. А заслужили ли мы того — так не мне спрашивать. Я сам был грешником, чего таить, но значит на то воля Божия, что я был глупый молодец.       Честно сказать, в детстве мои родители совершенно не сказывали мне про Бога. Про грехи и ад много рассказывали — я от того приходил в совершенный ужас. Ой, как я не хотел туда попасть! И тогда мне сказали, что если я хочу попасть в рай, то мне нужно усердно молиться за своё спасение. С тех пор я беспрекословно выполнял любую родительскую просьбу: с землёю помогал, бревна я с отцом таскал, всё для них делал и молился на благо своё и родителей своих. А вот разногласия у нас свершились, когда я встретил Катеньку. Да-да, на том самом базаре где мы познакомились. Это была любовь с первого взгляда — такую женщину, да как ж не полюбить!.. Да хоть была она небогата, но так красива и умна, что любая другая девушка бы уже обзавидовалась. И вот мы распланировали с Катенькой свадьбу, да решили мы с ней перед венчанием пойти показаться родителям. Родители её меня приняли, хоть и упомянули, что брак наш, между прочим, штука странная. А вот у меня всё с точностью наоборот... и это был первый и последний раз, когда мои мать с отцом так на меня ругались. — Ты что, окаянный?! — кричала на меня моя мама, — Совсем наплевал на род свой и землю родную?! Да как ты смеешь, она же городская! — Матушка, не горячись, я с большим уважением отношусь к вам и роду нашему. Но я так влюбился в неё, что и не передать словами... — я старался чувствами задеть сердце мамино и оправдаться безграничной любовью своей к Катеньке, но она ещё пуще прежнего раскричалась на меня. — Этому не бывать! Коли есть в тебе хоть капля уважения, то ты её бросишь! Бросишь и женишься на другой, на девушке, что подходит тебе больше этой гражданочки! — мама сурово поглядела на меня, нахмурив свои тонкие брови. Её выражение лица нельзя было передать словами — её буря эмоций навевала мне только тихий ужас!.. Я совсем оробел и опустил только голову вниз. — Тебе приданное готовит невестка из Волковых. Вот она уж женщина хоть куда, а о Катеньке своей и думать больше не смей. Все эти городские... туфта! Да о каком же серьёзном браке может идти речь, она же наверняка даже половник в руки не брала ни разу! — глумился отец над моею невестою, а мне на сердце становилось всё больнее и тоскливее. Но как же так? Неужели я не мог их переубедить? — А Волкова тебе точно понравится. Любовь познаётся в беде, а потому как поженитесь — так и слюбитесь, и будете вы жить счастливо, без этого безобразия. — Но выслушай же меня, отец! Как ты можешь такое говорить? Не ты ли с детства воспитывал меня выбирать сердцем, а не потребностью? Не ты ли, матушка, мне говорила, что богатства в жизни ничего не стоят и что главное в жизни, это найти свою истинную любовь? Вы соврали мне, вы совершенно не хотите мне счастия в жизни! — горячился я. Обида так и росла в моём сердце, а оба моих родителя грозно нахмурили брови. — Господи помилуй, ну что ты несёшь? Невесту надо выбирать с умом, а не... сердцем! Что за вздор, и с чего ты вообще в это веришь? — сказала мама моя. — Но вы же сами... — тут она перебила меня. — Перестань, всё, разговор окончен. Не надейся более на наше согласие. Гони свою невестку прочь и иди помогать мне, — матушка было развернулась, как я вскричал на неё со всеми чувствами и душою своей. — Но матушка, ведь сам Бог осуждал брак ради приданного! Выбирать надо по любви, иначе брака никакого не выйдет! Всё это кощунство, притворство, и так жить нельзя, ведь это и не жизнь вовсе, если живёшь ты под одной крышей с нелюбимым тебе человеком! На что мне эти деньги, на что мне дом её, богатства и всё остальное, если она сама мне такая не нужна? Я никогда не полюблю её так, как я полюбил свою Катеньку, и я ни за что не променяю жизнь в любви и благополучии на жизнь притворную и богохульную! — с каждым моим выкрикнутым словом я осознавал всё больше. Их учения, их любовь ко мне, их брак — всё это билось об их же собственные слова. Их отказ, то, что они подыскали мне невестку по расчёту... я понял, что они сами были в том же положении. Они никогда не любили друг друга, и всё это время они просто играли фальшивые роли в их собственном же театре, который они сами согласились возвести. И никто из них, ни отец, ни матушка, не был счастлив играть эти роли. Но тогда... они никогда не любили меня? Кем я был для них? Просто... ещё одной частью их игры?.. — Довольно! — громкий крик отца вывел меня из тёмной пучины размышлений. Он был зол, пуще прежнего зол да настолько, что даже Катенька рядом со мной задрожала. А я и тем более - такого отца я не видел ещё ни разу в жизни... — Пошли оба прочь из нашего дома! И не возвращайся сюда, когда она найдёт себе другого жениха, а тебя, дуралея такого пустоголового, тугодума нерадивого оставит с совершенным ничем! Не отец я тебе, и не сын ты мне больше, забудь про всё это и не приходи сюда больше никогда! Желаю скорейшего развала вашего никчёмного брака!       Тут уже и матушка глаза раскрыла. В полном ужасе она взглянула на мужа, будто бы не веря ни единому его слову, как вдруг тут же оробела. Вся её злость и гордыня, всё за ней пропало: матушка съёжилась, сгорбилась, шею во плечи втянула и глаза на отца моего выпучила в совершенно шокированном выражении лица. — Что ты такое несёшь... куда же ты сына моего гнать собрался? — залепетала она еле-еле, — Он же совсем сгинет там, на улице! Сынок, прошу, не верь ни единому его слову - отец твой не в себе! — А ты, женщина, не лезь в мужские разговоры! — вскричал отец и как ударит матери кулаком по щеке, да так сильно и скоро, что та вскрикнула так отчаянно от боли, улетела на пол и отползла от мужа по половицам куда подальше, придерживая щеку свою больную, да всё с тем же ужасом глядела она на мужа своего, — И я совсем и не пьян и в рассудке пока что, но этого полоумного я чтоб в жизни больше на своём пороге не видел! Пшёл вон, прочь, на все четыре стороны, и невестку свою проклятущую забирай отсюда!       Я не успел сказать и слова: всё боялся, что отец ударит мою Катеньку, а потому наскоро увёл её оттуда. Она дрожала, как осенний лист, и была так напугана отцом моим, что казалось, будто слёзы сейчас потоком хлынут из её очей. А я был напуган не меньше. Я и не знал толком, что делать, и только молил Бога о своём спасении. Молил, чтобы отец мой не тронул никого из нас и пришёл наконец в себя. Особо сильно я боялся тогда за свою мать. Она же осталась совершенно одна под горячей рукой отца, и он смог сотворить чего угодно!.. Ох, лишь бы Бог помиловал её тогда. Но все мои размышления прервал голосок моей любимицы. — Пирожочек мой, не печалься так... в жизни всё случается, — Катенька попыталась как-то выдавить из себя милейшую улыбку, чтобы успокоить себя и меня и нас обоих, но в чувствах её улыбка совершенно затерялась, и в итоге у неё не вышло ничего. — Но как же так, моя любимая Катенька? Я лишился родных, я лишился своего крова, я лишился их любви, или может её никогда и не было вовсе? Скажи мне, за что мне на голову это? Я жил во лжи всё это время, и был так глуп, так слеп, что и не замечал!.. — теперь уже я начинал горячиться, но Катенька вовремя приобняла меня за плечи. — Не переживай, мой любезный, они недостойны тебя, раз так врали тебе. Но и тебе не стоит думать об этом. Ведь я люблю тебя, я люблю тебя всей душой, и твои родители не помешают нам сыграть нашей свадьбы. Мы с тобой подыщем квартиру в городе и не останемся на улице, и жить мы будем в счастьи и любви, — Катенька всё же разулыбалась. И я почувствовал, как слеза скатилась тут же по моему лицу. Я сердечно обнял свою любимую и прижал её к себе, силясь не заплакать, да и она, кажется, еле удерживала в себе свою печаль. — Мы справимся, пирожочек... — прошептала она мне тихонько, — Ты только не сдавайся. И так мы простояли в полном одиночестве, обнимаясь, и пытаясь вернуть себе чувство духа после такого сокрушительного удара по нашему сердцу...       Из воспоминаний я вышел с чувством небывалой грусти. Эти моменты всегда приносили за собой боль и тяжесть на душе, и я долгое время не мог от них отделаться... но сейчас мой живот дал о себе знать. С трудом отгоняя прочь несчастливые мысли я взялся за сковородку, подошёл к плите и начал кашеварить по своему уже обычаю. Тут я почувствовал, как стало теплиться в моей голове ещё одно воспоминание. Такое счастливое, и всё о Мери. Я вспоминал, как весело мы готовили с ней вместе вот за этой вот самой плитой. Ох, а как мы готовили! Повсюду мука, а то и жир и слякоть, но мы довольные носимся по кухне и что-то упорно стараемся готовить. Выходила такая муть, но зато какой ценой! Ценой всей нашей кухни, а заодно и волос, и собственных сил, потому что отдраивали мы эту кухню каждый раз только с Божьей помощью — иначе было ну совсем никак! А Мери ведь однажды ещё и пожарище устроила! Такой столб пламени поднялся, что я уж думал — сгорим, одно имя от нас и останется. Но всё обошлось лишь погорелыми ресницами и чёлочкой моей малютки. Дулась она на меня потом всякий раз, как я над ней смеялся... но зато, поглядите, к чему это привело! Моя маленькая Мери таки научилась готовить, и как готовить — совершенно недурно! Эх, как быстро же выросла моя дочурка...       Сразу мне стало так хорошо, как я вспомнил о дочери. Пока я вспоминал, я радовался, и за своим счастьем я чуть не проглядел манную кашу, которая было грозилась убежать с кастрюли! Но, спасибо Господи, всё обошлось, каша никуда не убежала и оказалась очень даже вкусной. Я расставил еду на столе и уже было собрался будить юнца, как с удивлением обнаружил, что он уже самостоятельно встал с постели. Тогда я вернулся на кухню, а внучек следом спустился ко мне. Попробовал он мою стряпню, поел немного, да покивал многозначительно, и говорит значит: «Вкусно, дед, а ты случайно поваром не работал?» — а я только посмеялся над его вопросом. — Нет, — говорю я ему с улыбкою, — Не работал я поваром, Сашенька, отродясь не работал. Но право дело, когда под боком бегает маленькая проказница, то ты уж невольно и сам всему научишься! — Дедушка, а дай мне спросить ещё кое-что, — говорит он мне, — Почему ты так сильно веришь в Бога? Дедушка Людвиг говорил, что верующие — это слабые и глупые маги. Но ты ни глуп и не слаб, но тогда почему же? — Всё потому, Сашенька, что вера укрепляет сердце человека, дарит ему спокойствие на душе и заставляет его чаще принимать верные решения. Потому что он знает, что Бог верит в него, и что ему всё нипочём, потому и он тоже верит. Искренне, без утайки верит, и Бог помогает ему, Бог любит его и оберегает. Он наставляет нас, и пускай в различных писаниях мысли излагают по-всякому, истина для всех одна. А дедушка Людвиг, видать, разочаровался в вере, вот и говорил он тебе всякое, — рассказал внуку всё своё учение, и тут вдруг на меня снова наплыло новое воспоминание.       Впервые наш с ним спор произошёл во время помолвки моей дочери с Себастьяном Сан-Баттенбургом, потому что у его отца была неимоверная разница во мнении о том, как нам стоит справлять свадьбу. Конечно, я стоически держался и красными речами уговаривал его, а потом и упрашивал справить свадьбу по обычаю, как подобает верующему человеку, но тот наотрез отказывался следовать Божьей воле. Всё говорил, что в этом нет нужды и вообще, что христианство — глупость, да и только. «Никаких молитв, говорит, этого ещё не хватало. Справим свадьбу по-человечески без вашего, говорит, религиозного извращения, и что не надо молодожёнам головы дурить, говорит, и без этого справимся». Я стоял тогда в шоке и недоумении. Как же так, свадьбу, и без молитвы проводить? Нет уж, я постоял на своём, я ему доказал. — Молитвы помогают укрепить брак, — стал я перед Людвигом изъясняться, — И с помощью Божьей милости молодожёны заживут долгой и счастливой жизнью, особенно в таком-то неустойчивом браке. Ну да ведь погляди — куда ж им без молитвы? Он аристократ, она крестьянка, боюсь, без Божьей благодати они и не уживутся никак. Без молитвы никак нельзя, надо прочитать обязательно. — Так, а ну прекрати сейчас же эту бесовщину, — Людвиг нахмурился на меня и посмотрел грозным взглядом, который я даже у отца своего в роковой день не видывал. Серьёзным мужиком был этот дядька, проку не давал — того и глядишь надаёт он тебе по самую шею. И даже сейчас он хмурился, и был недоволен, — Сказал же - никакой молитвы! Это всё дурь и манипуляция, никакой веры в нашем доме сроду не было, и никогда не будет! Всё, забудь, и даже не думай об этом. Не то будешь перед ними дураком стоять, а они что, должны на тебя с часу глаз не спускать? Ну уж нет, не позволю... — Отец, мы, может быть, перейдём к вопросам более важным? — спросил вдруг Себастьян у отца своего, да с некоторой неуверенностью и в то же время требованием, которое только я и мог заметить. Отец же его, Людвиг, увидел только равнодушие и просьбу прекратить, отчего стал ещё недовольнее. — Не лезь в разговор, когда решаются и без того важные вопросы! А ты чего замолк? Понял наконец, какую глупость ты сюда принёс? — спросил у меня Людвиг с таким важным видом. Мне даже показалось, будто он нарочно так сказал, чтобы я почувствовал себя неловко и начал было сдавать позиции. Ан нет, ни за что ты меня не возьмёшь, я нарочно сделал ему совершенно спокойный и расслабленный вид, чтобы он понял, насколько я был непреклонен, а затем и говорю ему: «Вовсе нет, уважаемый, я просто не хотел перебивать Себастьяна». Но тут по лицу Людвига я понял, что лучше бы мой рот молчал. Начал он осыпать меня такой бранью и ругательствами, что ввек не забуду. Говорил не вмешиваться в дела молодожёнов, что лучше бы я со своей религией вообще не лез бы никуда и что мешаюсь только под ногами. В общем так горячился, так горячился что у меня с дуру аж брови от удивления на лоб полезли! Не спорю, я ожидал такого от Людвига как от персоны вспыльчивой и очень серьёзной, но никак я не ожидал чтобы он стал бранить меня, этакого старика, который всего лишь то желал добра и счастья молодому браку. Но нет же, надо было меня обругать. Ещё и напряжение посеял, ей-Богу, а какое! Давило так, что стоять рядом с ним нельзя было. Казалось, сделает чего недоброго, и убегать бы мне подобру-поздорову, но вмешалась доченька моя Мери и успокоила Людвига, и попросила вернуться к обсуждению. «Простите, говорит, Людвиг, но давайте успокоимся и продолжим обсуждать дальнейшую свадьбу. Вы ведь не хотите, чтобы моему отцу стало худо?». Тот было на неё прикрикнул, да всё же успокоился и согласился. И хотя я совсем и не испугался вовсе — мужик я, всё-таки, чего мне бояться! — да решил с дочкой не спорить. Как-никак, она меня от брани обозлённого спасла.       Из воспоминаний меня вдруг выдернул Сашка. Я как-то услышал ненароком его крики, мол: «Деда, дедушка, да что с тобой, очнись!» — так и в себя пришёл. А от его лица обеспокоенного я ещё больше удивился, потом и застыдился. Экой я, старый пень, налажал! Испугал бедного юнца, а ведь всего-то задумался на маленько! — Дед, не пугай меня так! — лепетал Сашенька со страху, — Я чуть и сам инфаркт не схватил! — Да что ты, что ты такое несёшь! — сказал я, усмехаясь с его беспокойства, — Сердце-то у тебя крепкое, молоденькое, всё оно выдержит, ты только не беспокойся без повода, и всё будет у тебя! — Дед, а ты мне скажи, ты над чем таким задумался? Я совершенно не мог до тебя докричаться! — говорил Сашенька уже больше с удивлением, чем с беспокойством, а я всё продолжал ухмыляться с него. — Задумался я вот о прошлом, о дедушке твоём покойном, царствие ему небесное, о том, как мы впервые про Господа Бога заговорили да про молитвы на свадьбе, и как дедушка твой проклинал меня за мою инициативу быть эдаким священником на свадьбе матушки и отца твоего... — рассказал я всё Сашеньке, а тот и успокоился. — А, вот оно как... да, недовольствовать дедушка Людвиг мастером был. А что до тебя? Что ты делать сегодня будешь? — спросил меня внучек. — Думаю вон пойти по лесу прогуляться, а желательно до прихода твоей матери. А после обеда у нас дневной сон, — я лукаво подмигнул ему, а тот и обрадовался. Заулыбался так — ну прелесть! — Согласен! — радостно крикнул мне Сашка и мигом выбежал из-за стола, да взбежал наверх, одеваться. Я не мог не нарадоваться его счастью. Такого прекрасного внука ещё только желать можно, что уж там мечтать, это совсем уж никуда не годится! Лишь бы пройтись с дедом по лесу; он и рад. Но вот скоро он весь улыбчивый сбежал с лестницы, я украдкою прихватил с собой корзиночку. Авось какие грибы да ягодки попадутся съедобные — всё соберём, ничего не пропадёт!       И вот мы и вышли на улицу, погулять по лесу. Погода стояла великолепная — майская, не жаркая и не холодная, в которой было очень приятно находиться. С внуком пошли мы по заранее протоптанной тропе. Вокруг стоял такой душистый аромат чистого хвойного леса, что и надышаться нельзя было, настолько он был чудесен. А сами деревья — о, чудо какое! — такие стройные ёлочки, да стоят столбом у тропинки и глядят ввысь своими макушками, растопырив свои мохнатые, колючие веточки. Красота, да и только. И вокруг была такая тишина, что ни один ветерок ни дул, только птички свистели так добро и ласково, словно радушно приглашая нас всё дальше в свой лес, мол: «идите, идите же к нам, гости вы наши!» — ведь пение их было настолько прекрасным в тот день, что и диву даёшься, как птицы могут настолько хорошо чирикать. И всё это создавало вид такой приятной атмосферы, такой радушной доброты, что из лесу не хотелось поворачивать домой. Здесь было хорошо с самых первых же минут.       А встретили нас местные жители своими дарами съедобными — кустарниками да ягодками своими разными. Каждый кустик мы с Сашенькой бережно обирали, всю бруснику, клюкву мы складывали в плетёную корзиночку. И Сашеньке хорошо — он на свежем воздухе побывал, он лес повидал, а я его травы да ягоды учу различать, всё ему рассказываю и показываю, и мы вместе собирали всего понемножку. Жаль только грибов нельзя было найти, ведь ещё не сезон, а дождей ещё жди не жди, Бог знает, когда они будут.       С прогулки вернулись мы с Сашкою только к полудню, когда уже пора было время обедать. Зато мы насобирали полную корзинку трав и ягодок разных, да и Сашка мой много чему научился. Счастью в его глазах не было предела, я уж видел, как понравилось ему гулять по лесу. Мы вдвоём аккуратненько перебрали все травки и ягодки, хорошенько отмыли их, а затем Саша слопал парочку из них. Дикие, зараза, оказались, и Саше совсем не понравились! Но всё равно ж он себя не пожалел и зарядился ещё одной парочкой. Я не отставал, и мы вместе с ним стали жевать ягоды. Оставшиеся я отобрал и убрал в погреб — на компот послужит, и травы тоже отобрал и разобрал по местам их.       А затем мы с ним как-то незаметно решили обсудить мою Мери, по совместительству матерь моего внука... ну а я и подумал, что раз вернётся она ещё не скоро, то почему бы и не поотвечать на вопросы любопытного дитя? Ну он и спрашивал, а какой была Мери в детстве, любила она веселиться или ходила грустная, даже спросил про любимый цвет и портрет, мол его удивило, что он один единственный в доме висит на втором этаже. Я не смог ему отказать, и поведал ему историю, с ответом на каждый его вопрос. — Мама твоя в детстве было чрезвычайно любопытным и счастливым ребёнком. Она росла девочкой умной, которой хотелось знать всё-всё-всё, а потому мне часто приходилось отвечать на её вопросы. Например, почему Бог создал растения зелёными, а не, скажем, фиолетовыми? И почему небо тогда голубое? И чем дальше росла моя девочка, тем сложнее мне было отвечать на эти вопросы. И ведь с четырёх лет она в городе жила, а там и случился страшный голод. Засуха была, период неурожайный, есть было нечего, а жить на что-то надо было. Радовало только одно — малютку в школу приняли с шести. А школа это была не простая, у неё было разделение на городские и крестьянские классы. И была конечно программа поощрения, ориентированная в основном на наших, крестьянских детей.       Надо было просто показать лучшие результаты на экзамене, и в подарок ты получишь машинку. Было ещё, что тройка лучших из класса получит по своему портрету. И вот так вышло, что по своим способностям Мери обходила всю школу, а значит была чуть-ли не лучшей среди её учеников, а значит, она легко выбилась в лидеры. Ребятки завидовали ей, даже скандал учинили, но портрет нам всё-таки выдали... вот, откуда у меня этот портрет. А цвет, который Мери любила с самого детства, был фиолетовый. — Вау!.. — проговорил внук, так и блестя на меня своими восхищёнными глазами, — Мама никогда не рассказывала нам об этом! Это так... круто! И-и потом мама стала подрабатывать машинисткой, да? — внучек уже, казалось, сам себя не слышал. От хорошей истории он стал заикаться и только и делал, что просил ещё. Ну а я что? Пока есть ещё — сиди, я расскажу! — Да, в те времена машинисток было немного. И сейчас маловато людей на такой профессии, да я не понимаю, почему. Считает люд её не очень приличной, потому ни в какую не хотят они идти туда работать. Как это? Машинисткой? Фи, да я лучше пойду по магазинам схожу и прикуплю себе очередное платье!.. Вот, что думали они, — рассказал я, усмехаясь от собственных же слов. Эх, никогда не понимал я бабской гордыни... и куда им всё так наряжаться? — Дедушка... а какой была бабушка? Красивой? — вдруг спросил меня внук. Я почувствовал что-то... очень грустное, что обволокло некий тёпленький огонёчек — единственный, что ещё остался внутри после её смерти. Об Катеньке я мог думать всего только хорошего. Кто, если не я помнил её самою лучшею, ведь только я да родители её, может быть смогли бы передать всей красоты её, да невозможно это простому человеку. Таких слов ещё не изобрели, чтобы такое рассказывать. — Сашенька... послушай. Твоя бабушка была самой лучшей и красивой женщиной на свете. Решительная, умная, а красавица неписанная — ну чудо, а не женщина, правда!.. У неё были прекрасные, русые волосы, а карие глаза её были такими чудными и выразительными, какие сейчас носит на себе Мери... Она была самою лучшею, которых на всём свете больше ты и не найдёшь... — я чувствовал странную радость. Мне было грустно вспоминать это, но мне было так радостно рассказывать это внуку своему, что я не смог. Значило это только, что Катенька умерла и впрямь хорошим человеком. — Царствие ей небесное... — вдруг прошептал мой внук, отчего я прямо-таки обомлел. Но в силу грусти я не посмел предаться иным чувствам, и всего лишь сидел с кислой миной. А Сашенька тем временем придвинулся ко мне, обнял меня так тепло и с любовью, что аж настроение подымается, — И вы ведь вы всё ещё очень любите её... — Я всегда её буду любить, Сашенька... там, на том свете ли, в добром царствии ли или здесь, будучи грешником на земле родной, я об ней никогда не забуду... И мы обнимались. Обнимались, пока я не сказал: «Ну, полно!» — а затем не пошли вместе пойти почитать, чтобы сходить отвлечься. Из всей своей коллекции я постарался выбрать книгу наиболее понятную, чтобы внучек не ломал об неё свою молодую голову и затем спал спокойно, без лишних тревожащих мыслей. Почитали мы знатно, а затем поели мы супу говяжьего и внука уложил я спать. С продуктами мама его воротилась в три часа дня. — Добрый день... ну, как вы здесь? — спросила она у меня со странным, виноватым видом. — Ой, смотрите, кто пожаловал! У нас всё хорошо, живём себе припеваючи довольные, и Бог с нас глаз пока ещё не спускает. А ты как поживаешь? Вчера тебя было не слыхать! Неужто дела какие были? — спросил я, конечно, не от большого ума, а потому что знал, что с этой аристократической братией чёрт не шутит, и что общаться они друг с другом пока не разучились, на деньги вместо слов ещё не перешли. Потому нетрудно было догадаться, что у Мери был к кому-то визит. — Да, меня вчера Анна к себе пригласила. Провела с ней до самого вечера. Вот, я принесла продукты, что мне приготовить? — спросила меня Мери, а я и не мог просто так отпустить её с порога на кухню. Я решительно стал продолжать говорить. — А как там Анна поживает? Что, всё за платьями своими ходит да со свитою кумекает? — спросил я так лукаво, но Мери тут же слегка сдвинула меня и самолично пробралась на кухню. Экой дурной тон! — Папа, не отвлекай меня от дела, дай я всё же приготовлю. А Анна в полном здравии, только она теперь беременна, и попросила нашу семью присутствовать на родах — тебя и меня, — рассказала мне Мери, отчего я так и остолбенел, чес слово! — А Себастьян так и не придумал, как ему провести время с дочерью. — Это как это не знает? — спросил я, мысленно ломая голову. Что тут такого сложного может быть в том, чтобы провести один хороший день с ребёнком? — Как это не знает? Да тут и думать вовсе не надо - берёшь ребёнка под руки, водишь его в лес, а то и в церковь, в монастырь какой, или водишь по скверам по паркам, достояние человеческое показываешь. Чего тут только не придумаешь, а он! Не знаю! — Вот так вот и выходит. Я просто однажды увидела наш семейный рисунок, Лиза нарисовала... — рассказывала она, начиная было кашеварить у плиты, — А муж мой стоял где-то в сторонке от нас. Я и подняла тревогу, что он с детьми не занимается, а он теперь не знает, чего и придумать. — Так, ну давай подумаем вместе. Чего там детворе современной нужно, куда им будет интереснее сходить? Нет, нет, чего бы хотела Лиза? — я поднял глаза свои на свою дочь. — Я не знаю... чтобы она просто была рядом с отцом, — я заметил, как Мери рассеянно пожала плечами. — Тогда прогулка подойдёт! По лесу, по саду, по скверу, да даже по городу! Главное как-то развлечь ребёнка, а не просто бездумно ходить, — предложил я варианты, но Мери только закачала головой. — Тут нужен голос мужа. Я с ним посоветуюсь потом. Ты мне лучше скажи, как твоё здоровье? Сердце не болит, лекарство помогает? Что врачи говорят? — засыпала меня дочка вопросами. — Говорят, помогает лекарство, да и сердце уже получше чувствуется. Ну, посмотрим, Бог мне в помощь. А Себастьян там как? Не оклемается всё никак после потери? — я с непритворным сочувствием посмотрел на Мери, надеясь услышать, что Себастьян в полном порядке и что потерю он переживёт. Ой, как было бы хорошо, если бы пережил, сразу человек бы в нём возвратился бы... — Ты уж всё-таки побереги себя и врачей слушайся, про лекарства не забывай и не только на Бога надейся. А что Себастьян... он всё никак не отойдёт, а вот у детей дела уже идут ладно, не так сильно переживают, как мой муж, — рассказала Мери. Ну, успокоила! Я уж надеялся на лучшее, а выходит, что хорошего ничего и не случилось. — Ладно, что ж поделать! Ничего, пройдёт его срок в чёрном тулупе ходить и придёт в себя, а что до детей, то это хорошо только. Нечего им познавать таких прелестей жизни, рановато ещё, а лучше бы чтоб никогда не было. От горя не тронулись, и слава Богу. Ты кашеварь тут пока у плиты, а помощь понадобится так не стесняйся, зови, — сказал я и затем пошёл отдыхать в кресле. Со временем мои мысли снова наполнились Людвигом. Я так, ненароком вспомнил про утрату Себастьяна, а там и до Людвига недалеко... а что ж бы о нём и не вспомнить, собственно? Если память мне пока не изменяет, то дело это было после свадьбы...       Тринадцать магических лет назад:       После свадьбы дочери моей Мери Зайцевой и Себастьяна Сан-Баттенбурга прошёл тогда уже месяц, а там и пошёл разговор об моём переезде, так как говорить стали, что мол экология пошла на спад, и что на моём бы месте было бы разумно переехать с моего нынешнего тогда места жительства. Да и говорить стали, что цены поднялись сильно, потому проблему надо было как-нибудь решать. — Мне много для жизни не надо, меня всем самым необходимым Бог обеспечит сам, — говорил я в обсуждении, — Возьмите мне небольшой домик в лесу, мне того хватит. — Я тебе покажу домик в лесу! Ты слаб, старик, твоё сердце больное, если тебя хватит инфаркт, то ты так и сляжешь в своей лесничей хате и помочь тебе никто не сможет! — говорил мне Людвиг, отчего я маленько так сник. Ну что же вы, старику хатки в лесу пожалели? Я же позаботиться о себе сам могу, и не слаб я вовсе для того... — Давайте тогда дом около больницы? О нём и узнают быстро, подхватят, и тут же в палату, — предложила моя дочка, но нашёлся на неё один недовольный муж. — Тоже не годится, там сплошной рассадник инфекций. Придёт с инфарктом, уйдёт с корью! — заявлял ей Себастьян, — Не надо его туда, да и к беднякам небось положат. А лечат их там худо, пощади отца своего и лучше предложи что-то ещё. — Хорошо, тогда поселим его около Людвига и жены его, Виктории?.. — робко попросилась Мери. Видать, не ожидала девочка, что на неё накинутся с упрёками, ведь она же как лучше хотела, да ничего. Только вот мне показалось, что Людвиг не перенесёт соседства со мною. — Моему мужу иногда приятнее одиночество... — сказала Виктория с мягкой улыбкой на устах. Она повела себя довольно нежно, сделав такое тонкое замечание, но почему-то Людвиг решил поступить немного иначе. Он сильно разгневался. Я быстренько собрал все их предложения и опровержения и решил предложить что-то сам, не успел Людвиг даже рта открыть. — Давайте загородный домик? Но с врачами, которые в случае чего будут хлопотать рядом со мною. Кто за? — я обратился к собравшимся. По порядку руку подняли моя дочь, следом муж её, Себастьян, и даже Виктория, чему я слегка был удивлён. Но что касается Людвига, так вот он руку не поднял. Упрямился что ли или из гордости от моей идеи отказался? А может обиделся за что?.. Да Бог его знает, что было у него на уме. И вот что случилось с моим переездом. Себастьян с Мери отправились в путешествие по Меркурию, тогда как я с Людвигом и Викторией оставались на своей планете. И если с Вики ругани у меня никогда не случалось, ведь была она женщина милейшая и никак не конфликтная, то вот с мужем её всё было точно да наоборот. Людвиг однажды пришёл ко мне в гости, да прямо с порога заговорил о своём бале. — Добрый день, у нас сегодня бал. И ты обязан будешь появиться, — сказал Людвиг мне строгим тоном, от которого я сморщился в недоумении. Это что же значит? Чего это я вдруг обязан? — Людвиг, Христос воскресе, уважаемый, какой же бал? Сегодня воскресенье, и я собирался в церковь вечером сходить на причастие. Да и разве ваши балы - не развлечение? Я могу прийти туда самостоятельно по собственной же воле, а могу и не прийти, и на то будет моё право. Куда же вы меня прямо с порога заставляете? — с видом непоколебимым я пытался отстаивать свою позицию и не выдавать своего удивления. Но как же это получается? Это он теперь и меня перевоспитать собирается, и не только мою дочь? — Я заставляю тебя пойти на бал и начать появляться на людях. Для тебя это, как ты говоришь, «развлечение», будет занятием принудительным. А в церковь ты можешь в любое другое время сходить, и раз уж тебе так туда надо, то можешь с завтрашнего дня и начать. Хотя на твоём месте я бы пожалел своего времени. Нечего жаловаться в этот бесполезный институт, а теперь сходи переоденься, и мы едем, — с неизменной строгостью сказал он, развернулся и оставил меня одного, дожидаясь меня за дверью. Выбор у меня, конечно, был, но Людвигу я решился не перечить. Кто знает, чем мне эта воля обернётся... так что я быстро надел свою рубашонку, пиджак и коричневую обувь. Но такая простая одежда ему не понравилась. — Это что же это такое? Куда это ты так вырядился?! Ну-ка дай сюда, я тебе нормальную одежду подберу. Вы поглядите на него, ты что, крестьянин?! И ты в таком виде и в церковь свою ходишь?! — крикнул на меня Людвиг и без особого смущения стал копаться в моих вещах. — Да, потому что Богу не важно то, как ты одет. Ему важно то, что в душе твоей твориться, пока ты молишься ему, и с какими намерениями ты к нему пришёл, — уверенно ответил я ему и слегка поднял подбородок. Ну, не смеет он опровергать волю Божию. — Что ж это делается, какой же позор! Да тебя же видели другие маги! Как ты смеешь одеваться так, зная, что ты!.. Черт побери, ну я тебе устрою... — ещё несколько минут я после слушал его крики. Он вывалил весь мой небогатый гардероб и всё порицал мой вкус одежды. Ему всё не нравилось: цвет, пошив, ткань, форма, стиль, как сидит, удобство, в общем по всем параметрам он критиковал мою одежду. Я лишь смиренно стоял и слушал, пока он наконец прекратит. И он прекратил. Только, когда нашёл мне нужную одежду, которая раздражала его меньше остальных. Он заставил меня в неё переодеться, а затем мы с ним поехали на его бал.       Вечером, как и обещалось, начался бал. Зала для этого была, не сказать иначе, царская — забита всякими столами с угощеньями и бутылями шампанского, пол блестящий, из плитки какой-то слегка розового цвета, а там и белейшие колонны, лестницы большие с коврами и стены белые, совершенно ровные с картинами разными. И гости там были как на подбор: всё государи да их сударыни в платьях пышных; кто в цветном, кто в белом, а мужчины в чёрном. Молодых там почти и не танцевало — всё пары зрелые, уже состоявшиеся и немолодые. А я стоял только в сторонке у столика и наблюдал за стариками. Эх, счастье им... им есть с кем танцевать. Я же мог только с грустью смотреть на состоявшиеся парочки, которые плавно вальсируют между собой, и чьи глаза наполнены большой любовью... и тут-то меня отвлекла некая пожилая дама. — Добрый вечер, мистер... вы выглядите просто чудесно. Так почему вы так печальны? — женщина махала в лицо своё веером, а одета была в пышное, неяркого жёлтого цвета платье. И на голове у неё было нечто того же самого цвета. Она улыбалась мне старательно вежливо, но при этом так нежно и приятно. Но меня её уловка совсем не интересовала. — Добрый вечер-с, мне очень приятно, — отвечал я, вспоминая о правилах этикета, — Сердечно вас благодарю. Вы тоже сегодня очень прекрасны. — О, милейший! Мне так приятно вас сегодня встретить. Как ваше имя? Я Дженна, из рода Люксибургов, — дама улыбнулась ещё приятнее и почти совсем закрылась веером, а я вдруг почувствовал в себе приступ неуверенности. Ладно бы просто говорить с человеком по правилам, как подобает, но в правилах не было написано, как надо называть себя при первом же знакомстве с аристократкой. Я же Зайцев, простой крестьянин и добрый богослуживец, а аристократом я стал только благодаря замужеству моей дочери... я потерялся. Что же я должен ей сказать? — Его зовут Константин Сан-Баттенбург. Мой четвероюродный брат, — послышался холодного тона голос со стороны, принадлежащий Людвигу. Знаем, выручать меня пришёл. — Ой, так он ваш брат! Как мило. Но ладно, я бы поболтала с вами ещё, но мне пора идти. Желаю всего наилучшего! — дама плавно развернулась и пошла по своим делам. Кто знает, к мужу ли, но мы ещё какое-то время смотрели ей вслед. Людвиг с равнодушным видом и важно вскинутыми бровями, а я с выпученными от удивления глазами. Ведь не каждый же день ты услышишь вранье такого честного и уважаемого человека, как Людвиг! Да где же это видано?..       Но тут вдруг он схватил меня под руку и увёл в место более тихое, уединённое. Морально я приготовился к его вопросам, да только не знал, что и отвечать. — Слушай внимательно, Константин. Я соврал этой женщине не просто так. Ты же знаешь, что бы началось, если бы хоть кто-нибудь узнал, что ты Зайцев? — спросил Людвиг, глядя на меня глазами проницательными и прямо в лоб. Я ответил, что на уме было. — Полагаю, начались бы расспросы. — Не простые расспросы, Константин, я напоминаю тебе, что вы крестьяне, и род у вас маленький. Вас Зайцевых всего два человека - ты и Мери. И у вас нет никакой для себя защиты. На вас могут напасть, вас могут отравить, если узнают. Вы же сейчас аристократы, а Мери так вообще замужем за моим сыном! Теперь ты понимаешь? Тебе надо вести себя осторожнее, — при сих словах я стал очень напуган. Нахмурил брови, стал думать себе всякое нехорошее. — Но не все же ваши аристократы такие, не повадятся же они на простого крестьянина? Да и кто ж узнает? Я никак не узнаваем, — моя уверенность ко мне вернулась. — Не все, а как же. Многие. Да и изучать тебя не будут, но кроме Сан-Баттенбургов правду знать больше не должен никто. Про таких отдалённых родственников, которым я тебя назвал, например, братьев четвероюродных и пятиюродных знают только наши представители или малое количество других человек. — Постой, а как же ты меня назвал вашим человеком, если я на ваших не так сильно-то похож? Мы различаемся! Например, у меня есть веснушки, спасибо Господи хоть глаза голубые, как раз под вашу стать, — я сказал, а Людвиг призадумался. — Веснушки мы уж приплетём, а с глазами да, тебе повезло. — Ну, понял, — сказал я, понимая, что в дела аристократов лезть себе дороже, — Но не пойдут ли обо мне сплетни? — Пока ты следуешь по моему плану, то все будет тихо. Ты не настолько важная личность, как думаешь, потому что иногда таких новичков у нас случается много, — рассказал Людвиг. Я не нашёл чего ему сказать, а потому промолчал. Мы вернулись обратно в залу. Гости уже немного устали и принялись за угощенья. Дорогие, я скажу, там были яства, но очень вкусные и пробы точно стоили. Всё, как у любого уважающего себя аристократа, в общем-то. И шампанское люди не скупились трогать — пили, прости Господи, сколько в них влезет, особенно такую тенденцию я замечал в мужской компании давнишних друзей. Но я был как-то против всего этого. Я даже ада столько в тот день не боялся, сколько перепить или показать не тот жест, не так взяться за что-нибудь или вообще не так ходить. Оставшееся время я простоял где-то у стенки, спокойно жуя бутерброды с ближайшего стола. Уж лучше я буду просто есть, чем пытаться сделать невозможное.       Гости разошлись уже под ночь, и тогда только бал объявили закрытым. Людвиг подошёл ко мне и даже не ругался, похвалил меня за скромность. Только решил он всё-таки дать мне парочку уроков. Так сказать, попрактиковать меня в этикете, поучить общественным правилам и немножко рассказать о моде. Мы с ним сели обучаться, и вот как это проходило...       Но тут я вдруг очнулся в кресле. Вокруг тишина, уже кажется даже стемнело немножечко, а передо мною Мери глядит на меня, и я всё никак опомниться не могу. — Вставай, папа, я приготовила, — сказала она. Тут я уж и вспомнил, что я не на балу вовсе, а в доме своём, и что за стол мне идти пора. Я ей кивнул, доковылял до кухни и сел пробовать её готовку. Она приготовила нам гречку с мясом. Вышло так сытно, душисто и вкусно, что я начал уплетать еду за обе щеки, как будто бы не ел два дня. — Ух, вкусно очень, доченька! Ты как всегда на высоте! Позови внука, Мери, да сама садись, задержись немножечко, поешь сама, небось голодная, — я, честно сказать, очень скучал по дочери. Видимся мы теперь конечно каждый день, но времени мне с нею очень не хватает... — Никак нельзя, папа, пусть Саша отсыпается. А мне идти пора, ведь скоро вечер, — я видел, что Мери самой не хотелось уходить. — Ну, хорошо... пусть так. Пойдём я провожу тебя, — я встал из-за стола, отложил ложку и пошёл прощаться с дочерью. Наставлений дал ей напоследок, мы с ней обнялись, поцеловались и я отпустил её в дорогу. А сам сел себе обратно за стол.       Сам по себе я был до момента, когда проснулся внук, а к тому времени на часах было уже без пятнадцати шесть вечера. Я к нему зашёл, а он сидел себе на кровати уже бодрый, только напуганный какой и чем-то явно обеспокоенный, раз он с таким видом внезапно вскочил с кровати. По моему вопросу он мне рассказал о том, что случилось. А случился у него сон, в котором ему приснилось будто отец его назвал его разочарованием и отрёкся от него, потому что он якобы бездарность. И как же ребёнку могло это присниться? Ведь это же совсем не так, и я стал убеждать Сашу в этом всеми своими силами, и мне показалось, что он убедился в правдивости моих слов. Он поблагодарил меня за поддержку, а потом мы вместе с ним спустились на кухню доедать остатки гречки. Еда его матери тоже показалась ему вкусной, и он похвалил её также искренно, как и я сам. А потом мы с ним вновь разговорились. Мы стали вспоминать его детство, когда у него ещё не было этих учебников, и его не мучали кошмары. В детстве у Саши были игрушки. Немного конечно, но кой-какие точно, солдатики там всякие и куклы тряпичные, которые я сам же лично ему и шил, так как навыки от дочери у меня ещё остались, и которыми я тогда решил воспользоваться. Я ради Мери ведь шить-то научился, чтобы у него было побольше всякого, ведь денег на добро в нашем положении было не так много...       И вот у Сашки маленького этих кукол стало больше, чем его солдатиков. Но он не растерялся. Эти куклы его стали генералами, и вели совершенно натуральный бой, как если бы и правда они бы воевали, и натравляли солдат друг на друга ровно с такой же бойкостью и живостью ума. Сашка в детстве использовал настоящие тактики ведения боя, натурально планировал дальнейшие атаки и в прочем развлекался на полную. Тогда я думал, что он пойдёт в генералы — ведь нельзя же было так ловко расписывать события войны. А ведь наблюдать за его детскими войнушками всегда было страсть как интересно.       И вот уж как мы договорили про его детские войнушки и игрушки, внучек мой вдруг вспомнил о своей семье. Порасспрашивал он меня о них, спросил, что там мать о них говорит и как поживают они. Да я и ответил, что так и так, в твоей семье всё как всегда ладно, но только у папки твоего проблемы с детьми. Не знает он, как ему с Лизкой время провести. — А папа просто дурак! — внезапно заявил малец, отчего я очень удивился, — Он считает девочек вообще за другой вид. Вот и не понимает, как с ними надо! — Не груби на своего отца, поймёт ещё, научится, и Бог ему в помощь, — сказал я, после рассказав внуку пару нравоучений о том, как лучше разговаривать со старшими, особенно если с родственниками со своими. Морить его лекциями я не стал, но пару словечек обговорить всё-таки решил. А то как же это он, на отца своего родного и такими словами? Вот кто-кто, а Себастьян уж точно не дурак. Он справится.       После же разговора мой Сашенька отпросился пробежаться в лес. А я так украдкой поглядел на окно, намекнул ему на время, он и поник. А что? Не надо по вечерам по лесу ходить, там звери опасные страшные, вдруг ещё с ним случится чего? В общем, не разрешил я ему. А под ночь я уложил его спать, и затем ушёл в свою комнату.       На том и закончили.