Истории, въевшиеся в кожу

      Она стоит перед зеркалом.       Смотрит на своё отражение между золотыми рамами.              Душевные шрамы              Она читала о них:       Душевная связь       Древняя магия       Создана для того, чтобы самые сильные магические гены встретились.       Выходили за рамки разумного       Необычайно редкие              Метка твоей половинки       Равный тебе       Твой партнёр       Твой возлюбленный…              Если не следовать этой связи, будешь несчастен       Потерян       Не в силах полностью реализовать свой магический потенциал       Бесплоден…              Она запомнила, потому что эта тема показалась ей захватывающей.              Потому что это было похоже на сказку.              Некто, созданный для тебя.              Некто, кого выбрала твоя магия.              Кто бы не мечтал найти такого человека?              Она запомнила,       потому что у неё были шрамы.       Она понятия не имела, откуда они взялись.       С тех пор, как она была маленькой девочкой.       Мама спрашивала её, как появилась царапина на щеке.       На неё недоверчиво смотрели, когда она отвечала, что понятия не имеет.       Но следы были такими незначительными и так быстро заживали, что она совсем забыла о них.              Пока не нашла информацию о душевных шрамах.              После этого, после каждого нового шрама, она сидела в своей кровати,       гадая, не смотрит ли кто-нибудь сейчас на вновь появившиеся шрамы.       Вдруг кто-то испугался, узнав, что с ней что-то стряслось?       Вдруг кто-то думает о ней… О своей половинке, которой больно.       Знал ли этот кто-то, что это она?              После обычных ран остаются обычные шрамы.       Шрамы, которые исчезают, когда след заживает.       Глубокие раны оставляют постоянные следы, которые со временем исчезают.       Шрамы, которые ты не увидишь, если не будешь знать, что они есть.       Чем серьёзнее травма, тем заметнее шрам.       Точно так же, как на твоей собственной коже.              Тёмные проклятия оставляют разные следы.       Порезы и синяки, неисчезающие с течением времени.       Они пугали её своим появлением.       До пятого курса её родственная душа была в полной безопасности.       Но опять же,       как и она сама.              Это началось летом.       Она проснулась посреди ночи от толчка.       Когда она пошла в туалет, на её запястьях были синяки.       Царапины на коленях.       Синяк на шее.       Отпечатки пальцев,       как будто кто-то душил её.              Её родственная душа…       Человек, предназначенный для неё,       был ранен.       Замучен, как она предполагала.              После той ночи несколько раз случалось, что ей приходилось маскировать шрамы на лице.       Однажды на её щеке был виден отпечаток ладони в чёрно-синих тонах.       Когда она посмотрела в зеркало и увидела его, у неё сжалось сердце.       У её родственной души была не самая лучшая жизнь.              Иногда она смотрела на своих одноклассников и думала, не один ли это из них.              Но её шрамы ни с кем не совпадали.       Она никогда не видела, чтобы кто-то носил шрамы, скрытые ею с помощью чар гламура.       Конечно, она бы заметила…              Всё стало ещё хуже, когда закончился пятый курс.              Её возлюбленный находился в опасности, это было очевидно.              Самыми страшными шрамами на её теле были следы тёмного проклятия.       Она была абсолютно уверена, что это Крициатус, потому что ещё до появления шрама она почувствовала пронзающее её проклятие.       Как электрический разряд.       И ореол боли, но не её собственной.              Когда боль продолжилась, Гермиона немного запаниковала.              Её родственную душу часто подвергали Круциатусу.       А ведь это заклинание всё ещё было запрещено.              Что с ним происходило?              Кому она могла рассказать?              Что она должна рассказать?              Что кого-то пытали?              Кого-то, с кем она делила душевные шрамы…       Кого-то пытали магией и грубо избивали.       Кто-то стоял на коленях на земле, его запястья были скованы.       Кто-то где-то в этом мире.       Кто-то, у кого был порез на лодыжке, полученный, когда ей было пять лет…       У кого-то на ладони был след от укуса, такой бледный, что его едва можно было разглядеть.       Кто-то, у кого на плече были длинные царапины, похожие на следы когтей.       Кто-то носил тёмные шрамы, похожие на синяки, на боку, над лёгкими.       И за ухом. Такие же, как у неё… Шрамы от палочки Долохова.              Кто-то, о ком она ничего не знала.              Ни возраста.       ни национальности       ни пола       Ничего!       Только то, что этот человек был создан для неё!       И он страдает!              Ужасно!              Все было слишком неопределённо.       Поэтому она никому не сказала.              Сегодня вечером, глядя на себя в зеркало, она думает, что должна была рассказать.       Наверное, она должна была сделать хоть что-то!       Но теперь уже слишком поздно!              Она не хочет плакать.              Не хочет падать коленями на пол.              Ей не нравится вырывающееся из неё хныканье.              Не нравится беспомощность.       Горе.       Ужас.              Но они всё равно приходят, когда она смотрит на чёрно-синий шрам на запястье.              Шрам, который жжёт, хотя на самом деле он ей не принадлежит.              Шрам в форме черепа и змеи…

***

      Свистит поезд.       Они возвращаются домой!       В Хогвартс.              Через некоторое время она понимает, как трудно сосредоточиться на Гарри и Роне.              Трудно сосредоточиться на книге.              Трудно сосредоточиться вообще на чём-либо.              — Пожиратель смерти.              Она вскинула голову, услышав слова Гарри.              — Что?              Мальчики весело смотрят на неё.              — Малфой. — Повторяет Гарри.              Она хмыкает:              — Не глупи, Гарри. Он несовершеннолетний, они никогда не помечают несовершеннолетних.              — Ты видела его? Что-то точно не так.              Она качает головой и возвращается к книге.              Но её мысли устремляются к шрамам на груди.       И к порезам на спине.       К синякам вокруг запястий.       И к тёмной метке на руке.              Её родственная душа.       Её партнер.       Равный ей.       Её возлюбленный…              Пожиратель смерти              Возможно, невольно… но Пожиратель смерти.              Затем она вспомнила ухмылку на лице Малфоя.              Мерзкая       Недостойная       Грязная       Неугодная       Грязнокровка              Нет              Это не он!              Это не может быть он!

***

      Яблоки и мята              и свежескошенная трава.              Вот как пахнет её родственная душа.              Она закрывает глаза, когда запах Амортенции заполняет органы чувств.              За веками запах превращается в цвета.       А цвета переходят в звуки.       Она стоит в своём уединённом мире, наполненном запахом, цветом и звуком.       Она почти чувствует вкус свежего яблока.              Кто-то кашляет.       Она открывает глаза, приходит в себя и рассказывает профессору Слизнорту, что это за зелье.              Она нарезает ингредиенты, когда нож соскальзывает.       Она шипит и поднимает кровоточащий палец, чтобы посмотреть, насколько сильно умудрилась порезаться.       Но когда поднимает взгляд, то видит его.              Малфой стоит через два стола справа от неё, поднимает свой палец.              Тот же палец она держит поднятым.              Чёрт.              На всякий случай она кладёт его в рот.       Между зубами.       И прикусывает.              Он вздрагивает, всё ещё глядя на свою руку.              — Ты поранилась? — спрашивает Рон слева от неё.              Она понятия не имеет, о чём он говорит.       Все её мысли улетучились.              — Гермиона? — Рон выглядит слегка встревоженным.              Малфой — её родственная душа.       Малфой, который её ненавидит.       Малфой, который…              который Пожиратель смерти.              Гарри был прав!              Она подносит руку к запястью.       К тому месту, где прячет его секреты.              Ей хочется закричать.       Или заплакать.       Или опустошить желудок.              Убежать и никогда больше не смотреть на него!       Никогда больше не думать о нём!       Никогда больше не видеть его шрамы на себе!       Никогда не задаваться вопросом, знает ли он…              Знает ли он вообще, что у него есть родственная душа?              Знает ли он, что это она?              До сих пор он даже не взглянул в её сторону.       Конечно, если бы он знал, то непременно бы посмотрел?              Рон, тем временем, всё ещё ждёт ответа.              — Нет, это просто царапина, — говорит ему.              И возвращается к приготовлению зелья,       и ужасно его портит.              Когда урок заканчивается, она спешит уйти.       Закрывает портьеры вокруг кровати и подтягивает колени к груди.              Она должна была знать!              На её плече следы от когтей!       Следы когтей, которые были там с третьего курса!              Как она могла быть так слепа?!              Но она не знала о душевных шрамах, когда они у неё появились.       Она даже не обратила на них внимания, пока они не поблекли.              Хотя помнила, что они горели.       Но тогда у неё на уме были более важные дела.              Теперь же она считает, что должна была догадаться об этом раньше.       Это же так очевидно!       Наверное, она не хотела видеть то, что лежало прямо под носом.              Она так романтизировала то, что у неё есть родственная душа.              Раньше она считала себя благословлённой.       Но теперь поняла, что на самом деле проклята!

***

      Дальше только хуже.       Всё!              Гарри всё хуже.              И Дамблдору              И волшебному миру              И Малфою.              К Рождеству она думает, что больше не сможет сдерживаться.              И всё равно мучает себя, стоя перед зеркалом и глядя на новые метки, появляющиеся каждый день.              Он получает проклятия и удары.       Но терпит.       Больше её ранит то, что, по её мнению, он делает с собой.              Отчасти потому, что шрамы заставляют думать, что она неправильно его судила.       И, поскольку она гриффиндорка, желание помочь почти превозмогает её.              Но он никогда не позволит ей помочь.              Поэтому она сидит ночью на кровати и смотрит на запястье, наблюдая, как над тёмной меткой образуются новые шрамы.              Как будто он хочет вырезать её.              Сначала голыми руками,       потом чем-то более острым.       Проводя по краям черепа.              Ей хочется кричать!       Пойти к Гарри и потребовать, чтобы он узнал по карте местонахождение Малфоя.       Потом пойти к нему и…              Что?              Он убьёт её, если поймёт, что она знает все его секреты.              Но он создан для неё!       Как она может просто оставить всё как есть?              Как будто в жизни и без родственной души нет проблем.              Они есть!              И очень много!              А Рон, похоже, пытается проглотить лицо Лаванды.       Так что он не поможет.       К тому же Гарри всеми силами пытается доказать, что Малфой — Пожиратель смерти, выполняющий задание по убийству Дамблдора.       Возможно, это правда.       Но каким-то образом она всё равно пытается заставить Гарри думать о чём-то другом.              Затем наступает та ночь.       Тот ужасный вечер, о котором она предпочла бы не вспоминать.              Она сидит в общей комнате с Роном, когда это происходит.              Так внезапно и так ярко, что она вскрикивает.       Прежде чем Рон успевает спросить, что с ней, она уже бежит.              — Мне нужно идти! — бросает она, взбегая по лестнице в ванную.              Захлопывает дверь, падает на колени на пол и опустошает желудок.              Как будто её тело горит!       Должна быть боль.       Но есть только огонь.              Тогда она тащит себя к зеркалу и снимает блузку.              Он мёртв!              Он должен быть мёртв!              Невозможно выдержать такой удар и выжить.              Следы идут от лопатки через всю грудь до бедра.       Как будто кто-то перерезал мечом половину тела.              Её снова тошнит.              Нет ни малейшего представления о том, какое проклятие оставляет подобные следы.              Внезапно её осеняет: а что, если он один? Истекает кровью где-нибудь в замке?              Судя по шраму, у него есть считанные минуты, если он ещё жив.              Минуты утекают, пока она стоит и смотрит на себя в зеркало.              Что, если она единственная, кто знает?              В спешке она накидывает джемпер, торопится обратно в общую гостиную и выбегает через портретный проём, прежде чем кто-нибудь успеет спросить, куда она направляется.              Она понятия не имеет, куда направляется.       Но всё равно бежит.              Если он умрёт, что будет с ней?       Если он умрёт, будет ли она жить только наполовину?       Если он умрёт, она никогда не узнает, что могло бы быть!              Она бежит прямо на Гарри.              — Гермиона?              Он бледен, дрожит и весь в… крови.              — О Боже, Гарри, что случилось?              — Я… это кровь Малфоя. Он… Я использовал заклинание из книги… он… он…              Это всё, что ей нужно знать.              — Где он, Гарри?! — она почти кричит.              Знает, что звучит отчаянно.              И это самое странное, что можно спросить в такой момент.              — Ты просто оставил его?!              Она берёт его за плечо и слегка трясёт, желая, чтобы он понял, что речь идёт о жизни и смерти.              — Снейп, он успел… я надеюсь.              Она уже убегает.              Гарри кричит вслед, но ей всё равно.       Сейчас она не ему нужна.              Но ему может понадобиться!              В больничном крыле пусто,       за исключением одной кровати.              Она так торопилась попасть сюда.       Но теперь не знает, как к нему подойти.              Он лежит, забинтованный,       Глаза закрыты.       Дышит.       Живой.              Она тяжело вздыхает и делает шаг ближе.              Теперь она видит его руки. Свободные от бинтов.              Смотрит на линии,              те, которые она так хорошо знает,       потому что они её.              Только её.              Он спрятал свои собственные,       но сохранил её.              Почему?              Он знает, что это такое?              Искал ли он кого-то, чьи шрамы совпадают с его шрамами?              С её?              Она присаживается рядом с кроватью.       А потом остаётся. Сидит там, рядом с ним.       Смотрит на его грудь, поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию.       Изучает его спокойное лицо.       Сопротивляясь желанию взять его за руку.       Или провести пальцами по линиям под чарами гламура.              Она никогда не была так близко к нему.       Никогда не смотрела на него так.              В его суровых чертах есть красота.       Изящество, которого она никогда не видела.              Прядь светлых волос падает на его лицо.              Даже во сне он выглядит усталым.              Что бы она ни думала о своей родственной душе.       Что бы ни проносилось в её голове, когда появлялись новые шрамы.       Она никогда не думала, что будет чувствовать себя так.              Так безнадёжно.       Раздавленно.       И противоречиво.              Ей хочется кричать на него.       Требовать ответов       и порядочности.       Заставить его заплатить за всё плохое, что он сказал и сделал.              И в то же время как-то утешить его.              Обхватить за плечи и вдохнуть аромат яблок и мяты.       Обнять и сказать, что поможет ему пройти через случившееся.              Но она никогда не сможет этого сделать.              Он никогда бы ей не позволил.       Он бы усмехнулся и назвал её грязнокровкой.              Грязнокровкой, которую выбрала его же магия…              Грязнокровкой, которая единственная способна родить ему детей.       Грязнокровкой, чья грязная кровь — единственный способ продолжения рода Малфоев.       Грязнокровкой, отмечённой как равная ему.              Она сидит рядом с ним до четырёх утра.       Затем встаёт и наклоняется, чтобы прошептать на ухо.       Вдыхает запах яблок и мяты, омрачённый ржавым запахом крови.              — Прошу тебя, не причиняй себе боль. Помощь есть, если ты её ищешь.              Затем она поворачивается и уходит.              Не видит тёмно-серых глаз, которые провожают её до двери.

***

      Следующие две недели она проводит в раздумьях, искать его или нет.       Должна ли требовать от него ответов.       Должна ли попытаться выяснить, знает ли он, что она его родственная душа.              Не уверена, что это судьба вмешивается, потому что возможность появляется сама собой, а она её не ищет.              Честно говоря, она пытается сбежать от Маклаггена, когда обнаруживает Драко, входящего в Выручай-комнату.              Прежде чем дверь за ним закрывается, она тоже проскальзывает внутрь.              Комната кажется грудой обломков.       Лабиринтом забытых вещей.       Бесконечными коридорами из вещей, которые когда-то могли что-то значить для кого-то.              Что он здесь делал?       О чём он просил, чтобы получить именно эту комнату?              Она останавливается перед большим чёрным шкафом.              Он стоит отдельно,       как будто кто-то разгрёб завалы вокруг.              Только взглянув на него, она понимает, что это не обычный шкаф.       На его стенах есть резьба, напоминающая руны.       Она не узнаёт эти символы.       Но, прежде чем успевает рассмотреть их, к её спине прижимается палочка.              — Сделаешь одно движение, и оно будет последним, — шипит он у неё за спиной.              Чёрт, как она была беспечна!       Как она могла забыть, что он тоже здесь?       Что именно из-за него она пришла сюда!              — Что ты здесь делаешь?              Шепчет он, словно их кто-то услышит.              Никто не услышит.              Если он захочет навредить ей, никто не услышит её криков.       Но она не боится его.              — Я шла за тобой, — смело отвечает она и поворачивается, прежде чем он успевает среагировать.              Так близко он выглядит опасным.       Уставшим, измотанным, разъярённым и немного сумасшедшим.       И самое ужасное, что она знает, почему.       Она как бы понимает, почему.              Его палочка слегка дрожит.              — Почему?              Она не планировала этого. Не знает, что сказать.       Не представляет, что он делает и что он сделает с ней, если она сейчас расскажет ему, что знает.              Поэтому она ничего не говорит.              Пусть он сделает следующий шаг.              — Это из-за Поттера? Или из-за твоих попыток очистить свою честь? Или тебя послал Дамблдор?              Может быть, он понятия не имеет об их связи?       Может, она для него не более чем слишком любопытная всезнайка?              — Я должен убить тебя на месте! — рычит он. — Никто не найдёт тебя здесь.              Она не знает, почему после таких слов ей кажется, что у неё есть преимущество.              Не имеет ни малейшего представления о том, откуда взялась смелость, чтобы ответить:              — Но не убьёшь.              В его глазах появляется намёк на сомнение.       Этого ей достаточно, чтобы выхватить собственную палочку и быстрым движением обезоружить его.              — Тебе стоит поработать над своей защитой, раз ты так угрожаешь.              Она не понимает, откуда взялось это высокомерие.              — Пошла ты.              — Итак. — Она бросает обе палочки на пол. — Нам нужно поговорить.              — С чего бы мне с тобой разговаривать? — Он сплёвывает. — Ты мерзкая…              — На твоём месте я бы не стала это заканчивать.              Он выглядит озадаченным.              — У меня нет времени на эту игру! — Заламывает пальцы.              Изображая крутость. Но она видит его смущение.              — Ты знаешь, что это такое? — Показывает она ему шрамы на своей руке.              Не той, на которой его Тёмная метка, а другой.              Ему не нужно отвечать.              Она видит это в его глазах, когда они встречаются взглядами.       Она не уверена, что он когда-нибудь смотрел на неё так.       Просто смотрел, а не оскорблял.              Поэтому она закатывает второй рукав и выставляет Тёмную метку перед его лицом.              Он делает два шага назад, слегка спотыкаясь.       Когда он смотрит на неё снова, его лицо полно ненависти.       И чего-то похожего на отчаяние.              — Ты знаешь, что это такое! — требует она.              — Клянусь, я убью тебя. — Его голос звучит так слабо, что похож на мольбу.              — Не убьёшь, — снова говорит она ему. — Если ты знаешь, что это значит.              Тогда он срывается.              Сокращает расстояние между ними и вторгается в её пространство.              — Конечно, я, блять, знаю, Грейнджер! — теперь он рычит ей в лицо.              — Моя кожа покрыта шрамами! С тех пор, как я был мальчишкой. Я, блять, знаю, что это значит! Но это не значит, что я хочу убить тебя меньше!              Она выпрямляется.              — Тогда знаешь, что если ты убьёшь меня, то потеряешь шанс на то, что твоя магия когда-нибудь сработает, так? Если ты убьёшь меня, то никогда больше не будешь целым. Если убьёшь меня, ты убьёшь часть себя. — Она наклоняется ещё ближе. Убедившись, что подчёркивает каждое слово. — Тогда ты знаешь, что если я умру, то род Малфоев умрёт вместе со мной.              — Как будто у него есть какая-то другая надежда! — Его глаза пылают.              — Если есть жизнь, то есть и надежда.              Она говорит это, даже зная, что рождение детей для рода Малфоев — последнее, что она когда-либо сделает!              Внезапно в нём что-то меняется.              Его лицо искажается, будто в живот ему воткнули нож, который кто-то продолжает крутить.              — Я всё равно умру до конца лета. — После того, как он произносит эти слова, она едва его слышит; он выглядит так, будто готов убежать.              — Я знаю, что ты не хотел этого! — вырывается у неё.              Возможно, чтобы остановить его.              В любой другой ситуации было бы почти смешно, как его эмоции меняются от отчаяния к взрыву гнева.              — Пошла ты, Грейнджер! — теперь он снова кричит: — Ты ничего обо мне не знаешь!              — Кто тебя знает, Драко?              Это всего лишь доля секунды, но она всё равно увидела это.       Её вопрос попал в точку.       Что-то перевернулось внутри него.              Она знает, что следующие слова, вероятно, заставят его снова захотеть уйти. Но сейчас она не может остановиться.              — Твои родители? Думает ли отец о твоих чувствах, когда бьёт своего сына по лицу?              Его глаза вспыхивают.              — Твоя мать знает, сколько раз они пытали тебя Круциатусом, прежде чем получил метку? Знают ли Пэнси, Забини или Нотт, как они связывали твои запястья и проклинали тебя, пока ты стоял на коленях на земле? Знают ли они, как твой шрам от сектумсемпры не заживает? Знают ли однокурсники, которые смотрят на тебя, Пожирателя смерти, как отчаянно ты хочешь вырезать свою метку?              — Заткнись, Грейнджер.              Его голос дрожит.              Ей не нужно думать, злится ли он. Она знает, что да.       Возможно, даже больше, чем просто злится.       Но она не боится его гнева.       Никогда не боялась.       И никогда не будет.              — Ты думаешь, что знаешь меня, потому что у тебя есть мои шрамы? Думаешь, что выдуманные тобой душещипательные истории дают тебе право думать, что ты меня знаешь?              Вот, что он говорит.              Но она делает шаг к нему.              — Нет, — торжественно отвечает она, — но я также думаю, что всё, что я знала о тебе, было ошибочным.              — Мне не нужна твоя грёбаная жалость.              — Жалость ли ты чувствуешь, когда смотришь на мои шрамы на себе? — Она слегка наклоняет голову.              Это игра, которую она собирается выиграть!              — Я не трачу свои дни на размышления о чужих шрамах.              Это ложь.       Плохая ложь.              — Поэтому ты прячешь свои шрамы, а мои оставляешь на виду? — Она давит: — Потому что у тебя нет времени думать о чужих шрамах?              Нет ответа.              — Как давно ты знаешь, что это я?              Тишина.              — Я знаю, что я тебе не нравлюсь. — Она порывисто тянется к его руке.       Но он отдёргивает руку прежде, чем их ладони соприкасаются.              Она отпускает руку:              — И я не могу сказать, что не испытываю к тебе того же. Но я не хуже знаю, что это не ошибка в магии.              Он открывает рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, чтобы заставить его замолчать.              — Это нечто, выходящее за рамки нашего понимания. Магия, многовековая, созданная для того, чтобы магическая кровь сохраняла силу, выбрала тебя для меня… Или меня для тебя, задолго до того, как наша свобода воли стала иметь к этому хоть какое-то отношение. Между нами должно быть нечто большее, чем шрамы. И я готова посмотреть, что это такое. Но…              — Так это ты устанавливаешь здесь правила? — Выражение его лица — не совсем ухмылка, но и не усмешка.              — Я не знаю о тебе ничего, кроме того, что ты не хочешь быть в том положении, в котором сейчас находишься. Так что, пожалуйста, Драко.              На этот раз попытка коснуться его руки увенчалась успехом.              Она никогда не прикасалась к нему раньше. Даже когда сидела рядом в больничном крыле.       Один раз она дала ему пощёчину, но на этом всё.              Может быть, она ожидала чего-то?       Как шок, проходящий через неё, заставляющий понять, что это тот, кого она ждала всю свою жизнь.              Он поднимает брови на её мольбу, но больше ничего особенного не происходит.              — Позволь мне помочь тебе!              При этом он разражается невесёлым смехом:              — Ты понятия не имеешь, что я должен сделать. Как, по-твоему, ты можешь мне помочь?              — Мы могли бы пойти к Дамблдору…              — Ты думаешь, я этого не сделал?              Она остановилась и уставилась на него.              — Я всё ему рассказал. А он сказал мне продолжать, как ни в чём не бывало.              Нет, только не Дамблдор.       Он не стал бы просто так отвергать крик о помощи.              Конечно, он лжёт.              Она не успевает осознать, что качает головой, как чувствует его дыхание на своём лице.       Он наклоняется ближе.              — Даже Дамблдор не может мне помочь. Так что остановись, Грейнджер!              Он так близко, что она чувствует движение его губ.              — Перестань преследовать меня. Перестань думать обо мне. Хватит анализировать каждый шрам, как будто это история. Перестань романтизировать идею родственной души и прими тот факт, что ты никогда не найдёшь свою. Меня уже не спасти, так что уходи и никогда не оглядывайся назад!              Затем он выходит за дверь.              Только тогда она понимает, что на её глаза навернулись слёзы.

***

      Когда она видит его в следующий раз, он уже не в состоянии помочь ей.              И она ему тоже.              Они стоят в холле Малфой-мэнора.              Его лицо всего в нескольких дюймах от её лица, отец требует, чтобы он опознал их.              Его взгляд задерживается на ней.              И на долю секунды время останавливается.              Он смотрит на неё так, словно видит насквозь.              Пожалуйста,              Мысленно умоляет она.              Пожалуйста, ты — единственная надежда.              Но сейчас надежда, как песок, ускользает сквозь пальцы.

***

      Она просыпается в Коттедже «Ракушка».              Сидит на кровати, уставившись на слово на руке.       Гадает, сидит ли он в своей комнате и думает, как спрятать этот шрам.              Она слышала его крик, когда упала люстра.       Не знает, что он сделал, но чувствует, как на её запястьях появляются раны, царапающие кожу.              Возможно, он ещё жив, но если его ведут к Волдеморту…              Проходит совсем немного времени, и появляются Гарри и Рон.       Они обнимают её и благодарят небеса за то, что всё они ещё живы!       И Добби за то, что он отдал свою жизнь, чтобы спасти их.              — Мы поймали Малфоя, — говорит ей Гарри через некоторое время.              Она замирает.       Поворачивается, чтобы посмотреть на своего лучшего друга.              Знает ли он?              — Он следил за нами! — уточняет Гарри. — Пытался сказать нам, что не хочет быть Пожирателем смерти, но отказался показать нам свою метку.              — Я уверен, что он убежит обратно, как только у него появится шанс, — пробормотал Рон.              Но она уже встала:              — Где он?              — В подвале, Билл проследил, чтобы охранные чары…              Дальше она не слышит.       Потому что она бежит.              Вниз по лестнице, вокруг дома.              Он сидит на единственном табурете в тёмной комнате.       Выглядит мрачно.       На его лице царапины, белая рубашка немного порвана.              Она стоит перед ним.              Он поднимает взгляд, и выражение его лица меняется.              Она не знает, что с этим делать.              — Почему ты здесь?              Он хмыкает:              — А ты почему?              — Это не вопрос.              — Ты знаешь, почему. — Его голос пропитан ядом.              Яд, который заключённый не может себе позволить.              — Не думаю, что знаю.              Она поднимает подбородок, возвышаясь над ним, как будто у неё всё ещё есть власть.              Он кладёт связанные руки на колени.              Следы всё ещё красные, как от ожога.       Уродливые порезы над его Тёмной меткой.              Как у неё.              Грязнокровка              — Я думал, что умираю. — Он поднимает на неё глаза.              Теперь в них боль.              — Я тоже, — шепчет она, едва слышно.              Они смотрят друг на друга в тёмной тишине.              Возможно, именно в этот момент что-то между ними меняется.              — Почему ты пошёл за нами? — спрашивает она через некоторое время.              Он качает головой.       Не даёт ей ответа.              — Ты…              Снился мне?       Потому что снился. Почти каждую ночь.              Думаешь обо мне?       Потому что она думала. Сидела на кровати и считала новые шрамы.              Беспокоишься обо мне?       Потому что она беспокоилась. Каждый раз, когда чувствовала ожог от проклятия.              Но она не заканчивает фразу.              — Они всё знают? — наконец спрашивает он.              Она слегка покачала головой:              — Я никому не говорила.              Она не знает, почему. Почему она никому не сказала?       И уже не помнит, почему она решила, что так будет лучше.              — Я хотела, чтобы ты был в безопасности, — наконец шепчет она.              Зная, что это звучит жалко.              Он холодно смеётся:              — Как по-гриффиндорски с твоей стороны.              Опять долгое молчание.              Она понятия не имеет, как всё это будет продолжаться.       И как им быть дальше?              Ей нужно сохранить отношения с Гарри и Роном.       Но она не может просто оставить его здесь, верно?              — Так что же теперь будет? — она не уверена, услышал ли он её.              Он пожимает плечами:              — Я не планировал прожить так долго. Может быть, они позволят мне сгнить здесь.              Он откидывает голову назад и смотрит в тёмный потолок.       Она изучает его.       И вдруг понимает, что собирается сделать.              — Куда бы ты пошёл, если бы я тебя сейчас отпустила?              Он пожимает плечами:              — Мне не к чему возвращаться.              — Если я отпущу тебя и покажу место, где можно спрятаться?              — Зачем тебе рисковать?              — Ты знаешь почему, — шепчет она.              На мгновение он замирает, глядя вверх.       Затем, как в замедленной съёмке, поворачивается к ней.              — Никогда не считал тебя романтичной идиоткой, Грейнджер.              — Только не говори мне, что ты никогда не задумывался…              Она отпускает его руки.              И теперь они стоят лицом к лицу.       Она чувствует его запах.       И вместе с этим приходит воспоминание о музыке, которую Амортенция заставила её услышать. Цвета, которые увидела.       Слова, которые читала о душевных шрамах, повторяются в её голове.              Он создан для неё.       Избран для неё.              Если она просто проигнорирует это, то всю жизнь будет знать, что сдалась, даже не попытавшись.              Даже если вся её жизнь будет короче, чем ей хотелось бы.              На самом деле ещё несколько часов назад она думала, что её жизнь уже подошла к концу.              Но она жива.       И он здесь.              Он последовал за ними.       Выбрал неизвестность вместо Волдеморта.              Это должно что-то значить!              И она берёт его руку, ту, на которой Тёмная метка, испорченная её грязнокровным шрамом.              — Ты знаешь, как редко встречаются такие шрамы?              Он кивает, почти незаметно.              — Позволь мне спасти тебя. Только один раз. И если мы переживём эту войну, мы поговорим. Один раз, как следует. Как два человека, которые ничего не знают друг о друге. И тогда мы сможем решить.              Когда она поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, кажется, что видит его впервые.              Он потерян       и одинок.       И так разбит.              Она даже не представляет, как долго он был сломлен.       Сколько времени он уже прожил только наполовину.              Она знает маску, которую он поддерживал.       Но не мальчика под ним.              Она всё ещё держит его за руку.              И он поднимает руку, чтобы убрать с её лица локон.       Позволяя прикосновению задержаться на мгновение дольше, чем необходимо.              Внезапно она чувствует связь между ними.       На короткое мгновение она видит его, настоящего, в его глазах.              Возможно, именно эта вспышка заставляет его снова кивнуть.              «Хорошо, тогда спаси меня».              После этого она не задумывается над разумностью своих решений.       Только над тем, что у неё есть этот единственный шанс.       Даёт ему свою палочку и отправляет его в дом своих родителей.              — Я стёрла их воспоминания обо мне, — торопливо говорит она ему. — Думаю, Пожиратели обыскали всё, что можно было обыскать. Никого и не заметит пустого дома в магловском районе. Но присмотри за ним на всякий случай.              — А как же твоя палочка?              — Я что-нибудь придумаю, — говорит она ему.              А потом наступает время прощания.              Она не знает, почему ей так тяжело расставаться с ним.              — Обещай мне, что будешь оставаться в безопасности! Пока мы не разберёмся со всем этим.              Он только кивает.              У неё в горле стоит ком.              — Тогда иди.              Но он просто стоит там. Не двигаясь.              — Пожалуйста, уходи.              Она закрывает глаза.              Не чувствует, как он уходит,       но сокращает расстояние между ними.              — Я никогда не думал, что в тебе есть это.              Он слишком близко.              — Гермиона, — шепчет он.              Она не уверена, что это она наклоняется к нему.              Их губы соприкасаются.              Она чувствует, как он прижимается к ней.              И волшебство в ней разгорается.       Как спичка, зажигающая огонь.              Внезапно ей перестаёт казаться, что в их отношениях нет смысла.       Когда его губы встречаются с её губами, всё имеет смысл.       Как будто она была рождена для его поцелуя.              Но так же внезапно, как все началось, всё и заканчивается.              Он уходит.              А она остаётся убирать беспорядок, который сама же и устроила.       И вести войну, в выживании в которой она не уверена.

***

      Когда она видит его в следующий раз, он стоит на крыльце дома её детства.              Середина мая, яркий весенний день.              Она возвращается домой с войны.       А он ждёт её, как и обещал.              И сейчас у них будет этот разговор.              А потом…              А потом, кто знает…