Узлы

Что говорят про ожидание? Оно смерти подобно. Так считает и она. Гермиона знает, что Том не тронет ее без явного согласия и разрешения. Поэтому он устроил этот бессмысленный допрос. Эту иллюзию выбора. Разрешение уже было у него. Буквально, написано на ее теле. Риддл улыбается и делает шаг вперед, поднимает ее за подбородок и мучительно скользит пальцами ей в рот. – Сначала покажи мне, как сильно ты этого хочешь, Гермиона. Она сосет его пальцы, облизывая, будто собирая личный яд. Он погружает их еще глубже в горло, слюна уже покрывает всю его руку. И когда Гермиона отчаянно пытается не подавиться, его пальцы резко прижимаются к ее языку и выходят. – Хорошая девочка. Моя хорошая девочка. Его голос всегда был подобен шелку, от которого можно было растаять. Его она слышала во снах. Но Гермиона пришла к нему не за нежностью, и он это понимал. Прежде чем девушка успевает отдышаться, Риддл уже входит мокрыми пальцами в ее тело. Черт, как же это было, блядь, хорошо. Она закрывает глаза, отвернувшись и поддавшись ощущениям, от которых ей следует ненавидеть себя, а не страстно желать врага. Но Гермиона хочет высвободить ту энергию, что накопилась внутри. Она хочет, чтобы сегодня он вошел грубо. И понятия не имеет, почему он делает это лишь своими длинными, чертовски хорошими пальцами. Риддл закидывает ее ногу к себе на руку, и ему открывается вид на ее киску. Ткань собирается вокруг ее талии, а руки нервно впиваются в его кожу. Он продолжает пожирать ее, чувствуя, как ее мышцы напрягаются и сжимаются под его хваткой. Их запах окружает ее. Все вокруг уже наполнено стонами его имени. – Кончи для меня, онрё. Гермиона даже не подозревает, что ей требуется разрешение, но именно после него она освобождается. И это похоже на узел, что стягивал ее внутри, который не просто развязывается, а взрывается яркими и острыми ощущениями. Сделав глубокий вдох, Гермиона встает. Ставит одну ногу четко перед другой. Делает шаг. Затем второй. Третий. И это первый раз, когда она так нервничает перед ним. Том Риддл стал единственным человеком в этом мире, перед которым она испытывает страх, возбуждение и предвкушение. И последним, о ком она думает. Может, потому что боится застрять в этих мыслях навечно. Или считает их ошибкой. Определенно, ненормальной больной ошибкой. Ее мысли прерываются, когда холодный резкий свет отражается в его глазах. Такой же, каким была залита вся эта комната. Интересно, как много людей прощаются здесь со своей жизнью? И окажется ли она среди них? Том стоял, все еще в широко распахнутом халате и перекинутым красным платком через свое плечо. Рукава были закатаны, обнажая его предплечья, ниточки вен и длинные блядские пальцы. – Знаешь, я ненавижу ждать. О, и она даже знает почему. Виной всему его демоны. Они не дают ему спокойно спать и хотят устроить погром или очередное убийство. Как было у нее. – Демоны. – Да, моя дорогая онрё. Они реальны. И ты – одна из них. Том угрожающе смотрит вперед в центр комнаты. – Я бы не была так уверена. – О-о-о, а я не сомневаюсь. Я знаю о тебе всё. Знаю то, что не замечают остальные. Втянув воздух, она уже готовится к своему ответу. – Я могу себя контролировать. – Сейчас? Да. Но на людях… ты – машина для убийств, Гермиона. – Этого давно не повторялось. Я не выпускаю его наружу. Улыбка на его красивом лице изгибает его губы. Чёртовом красивом лице, которое она уже ненавидит. – В этом смысле мы похожи. И, к счастью, я знаю, как тебя контролировать. Ты ведь здесь ради этого, онрё? – Прекрати так меня называть. Ублюдок. Он знает, как она ненавидит все эти сравнения с демоном… Вместо ответа Том продолжает рассматривать ее глаза, будто прямо сейчас те изменят свой цвет. Чем дольше он смотрит на ее лицо, тем труднее ей дышать. Словно, он забирает весь воздух. Она выдыхает. – Я пришла за этим. Секунду он еще смотрит на нее, а затем без предупреждения резко хватает за запястье. С губ срывается вздох, когда она оказывается к нему еще ближе. Он гладит ее по щеке другой рукой, обмотанной красной тканью. – Почему ты здесь на самом деле? – он прищуривает глаза. – Я всегда прихожу, Риддл. И ты знаешь почему, забыл? За наградой. – Хочу услышать это от тебя. Услышать, что ты здесь из-за меня, – он говорит это с таким удивлением в голосе, будто сам в это не верит. – О, спешу тебя разочаровать. Я этого не скажу. Он также резко одергивает свою руку, потянувшись к ее поясу, где закреплена нагината. Она с громким стуком падает на пол. Его ладонь сжимается несколько раз в нервном жесте, подсказывая ей заткнуться и выполнить приказ. – Ты так чертовски раздражаешь, знаешь? Его губы изгибаются в ухмылке. – Но пока ты продолжаешь приходить, я буду это терпеть. Произнеся это, он возвращается к поглаживанию ее запястья, проводя большим пальцем возле ее губы, но недостаточно близко, чтобы коснуться. Она в таком дерьме, ведь совершенно точно хочет этого прикосновения. Оно зовет ее. Кричит. И уже рвется наружу. Как и ее цветы. Но только так она не чувствует постоянно накрывающей боли. Боль стала для нее так привычна, что она не замечает, как сегодня та постепенно отступает. Гермиона прикусывает нижнюю губу и пытается отвести взгляд, но он возвращает ее назад, крепко сжимая за подбородок. У него есть не только манера говорить командным тоном, но и все его действия, движения заточены под приказы. Подчинение. Том стоит так близко, что она может разглядеть его глаза и услышать дыхание, которое щекочет ее кожу. Так чертовски близко, что у нее сводит пальцы ног. А стоит ему начать говорить этим блядским тихим шепотом у нее сведет и желудок. Каждое новое его движение пальцами погружает ее все дальше и глубже. Том тянет ее за ушибленную кожу бедер, пока она изворачивается, извивается и постанывает, потому что действительно не может остановить его. Что ж, сегодня каждая из сторон получит желаемую выгоду. Она – его присутствие рядом. Он – ее слабость. В конце концов, Гермиона точно не в его вкусе. Ведь так? Риддл лишь получает удовольствие от того, что самый яростный воин его личного королевства встает перед ним на колени и просит о чем-то. Почти умоляет. Обычно, он смотрел за этим процессом со стороны. Этого ей было достаточно. Было достаточно и ее цветам. Но сегодня она выбрала его главным героем. И лишь эта мысль заставляет ее улыбнуться. Подумать только, она выбрала его. Чертовски сумасшедшего убийцу. Такого же, как она сама. Том точно знает, что ей нужно. Он наблюдал месяцами. Знает, как сильно должен согнуть палец, чтобы удерживать ее на грани. Как заставить ее зрение помутнеть, а тело – биться в конвульсиях. Она же понимает, что он жаждет их близости, контроля и ее души. – Не двигайся, – мягко и сурово приказывает он, демонстрируя свой новый рык, от которого ее тело сразу напрягается. – Думаешь, ты сумасшедшая, да? Как, блять, он… – О, я знаю это выражение. Я угадал? Не обольщайся. Вас людей легко прочитать, – его голос уже был едва громче, и она ненавидит в нем это. – Я просто знаю. На этот раз Том проводит пальцем по своим губам, смазывая ухмылку. – Значит, я попробую на вкус каждую частичку твоего безумия. Все внутри нее уже выходит из-под контроля. Она и не подозревала, что он может оказывать такое влияние, проникая прямиком под кожу и успокаивая ее демонов, выводя наружу других. Тех, что она не могла подчинить. Она наблюдает за тем, как его пальцы развязывают броню, кимоно и оставшуюся часть одежды. Ту, что защищает ее от врагов. И от него самого. Том пробегает рукой по ее талии, снимая верх и толкая свою коленку чуть вперед, раздвигая ей бедра. От неожиданного контакта кожи она издает грубый стон. Он снова касается пульсирующей сердцевины, и ему даже ничего не надо делать, чтобы понять, насколько она готова его принимать. Ее личный демон продолжает раздевать ее, медленно и мучительно, развернув спиной и касаясь пальцем каждого символа, нанесенного ей на кожу. Почему сейчас его прикосновения кажутся такими… приятными? Даже просто присутствие у нее за спиной. – Насколько это больно? – он снова нарушает тишину. – Немного. Она чувствует его смешок. – Не лги мне, ладно? Я вижу порезы и надрывы. И никакие иероглифы, руны или что бы это ни было не скроют крови и боли. Она остается неподвижной, боясь, что каждое новое движение станет ошибкой. Гермиона старается казаться спокойной, но ее пульс учащается с каждой секундой, пока она не начинает бояться, что он может это услышать. – Стой ровно, – вновь приказывает он. Тело напрягается, но это не так тяжело, ведь она сама этого хочет. Подчиниться. Одного трения и прикосновений ей было недостаточно. Взглядов – было чертовски недостаточно. Пока она остается на месте, Риддл уже избавился от своего кимоно, оказавшись полностью обнаженным перед ней. Не в первый раз. Но впервые так близко. Она уже находится в его руках, пока он проводит кончиком большого пальца по надрывам, в том месте где бутоны уже прорвались наружу. Ее голова рефлекторно опускается на его плечо. – Вижу, что больно, – он будто размышляет вслух, исследуя ее тело на предмет реакции. – Что это? Похоже, он все-таки хочет узнать, зачем она нанесла иероглифы по всей спине. – Они все мертвы, – лишь отвечает она, опустив голову ниже и уставившись на свои раскрытые ладони. – Ты клеймишь себя, когда убиваешь кого-то? Его голос звучит в замешательстве, или ей это только кажется. – Да. – Или чтобы прекратить испытывать боль? – И ее тоже. смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть смерть Вот, во что выстраиваются ее иероглифы. Он должен сейчас отстраниться. Но не делает этого. А лишь начинает слегка поглаживать ее запястье левой руки, продолжая изучать узоры, раны и рубцы. У нее перехватывает дыхание, ведь он снова резко целует ее разгоряченную кожу шеи прямо под ухом. Она дрожит, а он продолжает лизать образовавшийся комок в центре ее горла. — Ты ранена. — Я что, похожа на раненую? Да, ликорисы вызывают у нее привыкание, периодически разрывая плоть, но Гермиона перестала их замечать. Она знала, что наступает последняя стадия ее болезни. Ей было все равно. — Да, похожа. Она фыркает в ответ. — Сейчас все выглядит не так плохо, как есть на самом деле. Так что, – Гермиона сжимает его пальцы и возвращает на место, – приступай. Том не отвечает, но его нервный вздох и глаза одаривают ее улыбкой. — Это будет просто сеанс. — Точно. Просто сеанс. — Не может быть ничего больше. Его челюсти сжимаются, и он, казалось, борется с собой, прежде чем мрачно сказать: — Мир бы сошел с ума от нашего союза. Его глаза темнеют и он мрачно смеется, а затем его рот находит ее сосок и Том резко втягивает его внутрь. Блядь. Боже. Она хочет его больнее. Ближе. Жестче. И сильнее всего. Его покусывания усиливаются, как и движения рукой. Он проводит языком по ее соску еще раз и отходит в сторону. – Перейдем к тому, за чем ты пришла, онрё? Он одаривает ее высокомерной ухмылкой, на которую она даже не в состоянии отреагировать. И Гермиона уже сдерживает вспышку удовольствия от предвкушения. Том умело стягивает канаты в центре комнаты, перекручивая их между собой. Она же на дрожащих ногах остается стоять на месте. – Они не черные, – язвительно подмечает девушка, указывая на веревки в его руках. Он игнорирует ее взгляд, словно всегда был к нему невосприимчив. Том продолжает наматывать жгуты на свою руку, один за другим. – На красном не будет видно крови. И оно будет хорошо смотреться на твоей коже. Костяшки ее пальцев белеют, пока она сжимает все свое тело. – Подойди. Снова простой приказ, который доводит ее до безумия. Его взгляд уже наполнен похотью и чем-то еще, что ей сложно определить. Гермиону одолевают беспорядочные мысли ровно до того момента, пока он не вяжет первый узел. Свирепый взгляд Тома опускается на ее наготу, словно он видит ее впервые. Что-то есть в том, как он смотрит на нее. Чувство собственничества. Навязчивая идея. Или безумие. – Ненавидишь меня, да? О, это мягко сказано. Он – причина, почему она стала такой. Тот, кто разрушил ее привычный мир. А теперь еще и ее тело, разум привязаны к нему проклятием, от которого она не может просто так избавиться. И никакие чернила не смогут перекрасить его темноту и ту, что внутри нее. – Почему ты ненавидишь меня? Ненавидит за то, что ее тело реагирует на него. Но вслух об этом не скажет. Ведь какого черта ее так тянет к злодею? — Держи руки подальше, — шепчет Том. – Хорошо, вот так. И помни стоп-слово. Скажи, если мне надо прекратить. Гермиона протягивает ему свою руку, чтобы принять сложенную вдвое веревку, которую он начинает оборачивать вокруг груди. Затем протягивает другую, чтобы удержать свободные концы. Том практически не прикасается к ней, но ее кожу уже покалывает. Теперь он обвязал веревку позади нее, чтобы соединить концы между собой. Жгуты мягкие, но прочные, и ощущаются приятно на коже. Веревка. Красная. Так хорошо смотрится вокруг ее груди. И голова сразу становится пустой. – Что… больше ничего не скажешь, онрё? Она кивает в ответ. Узел. Еще один. Много красного. И тогда Том просовывает один палец под веревку, чтобы убедиться, что она не слишком натянута. Гермиона дрожит, пытаясь сильно не ерзать. Эти руки сведут ее сегодня с ума. Она не перестает таращиться, даже если бы захотела. Но перестает дышать. Думать. И, кажется, жить. Было что-то опасное, но несомненно столь возбуждающее в том, как именно он это делает. Связывает ее. И все, что она могла делать, это смотреть, как жгуты стягиваются вокруг нее новыми узорами. Том действует очень спокойно и собранно. — Не забывай дышать, — вновь шепчет он ей. Гермиона от смущения закрывает глаза, понимая, что у нее снова перехватило дыхание. Весь процесс начинает казаться ей… более интимным. – Теперь можешь опустить руки обратно. Том Риддл прекрасен как самый настоящий бог самураев. Как бессмертная легенда. Она и не думала, что будет так реагировать на его тело. Это ведь просто мужское тело, такое же как у остальных воинов, покрытое шрамами и порезами. Но она сомневается, что кто-то до нее видел их так близко. Сегодня она разрешает себе насытиться им, пока он ей это позволяет. Гермиона изучает его черты, чтобы понять, многим ли девушкам он так морочит голову. Ей следовало бы знать лучше, что он никого не подпускает ближе. Ближе, чем ее. Потребовалась еще веревка, чтобы связать ее руки по бокам, согнув локти так, чтобы предплечья были вместе. Этого было достаточно, чтобы перекрыть кровоток, но он каждый раз продолжал проверять натяжение. Спустя несколько долгих минут Том резко дернул за один из канатов, и ее кожа взорвалась во вспышке боли. Гермиона нависла над ним, над полом, пока он так же размеренно продолжил раздвигать ее ноги. Теперь ее воля полностью была в его распоряжении. В подчинении. – Ох… – она пытается сдвинуть ноги, – хочу проверить, насколько хороши твои узлы. Том издает раздраженный звук, который, по мнению Гермионы, похож на очередной смешок. Будто она отвлекает ребенка от любимого занятия. – Ну так что? Они прошли проверку? Она лишь смогла кивнуть в ответ, не придумав ничего умнее. Новые узлы заставляют ее тело болеть сильнее, отчаяннее, но все еще недостаточно, чтобы заполнить пустоту. Гермиона стонет, пытаясь избежать скверных фраз, прежде чем потребность в нем возрастет еще больше, разорвав ее на части. Пока никто ее не видит, она позволяет себе быть настоящей. И ее не пугает эта тьма. Параллельные красные линии сходятся от ее ключицы к груди, встречаясь в вертикальном узле и затрудняя дыхание. Постепенно веревка затягивается, что влияет на кровообращение. Том проводит рукой над предплечьем, затем грудью и соединяет новые линии, где получается новый узор. Его пылающие глаза следуют вниз, обводя силуэт без прикосновений. Рядом с ним пахнет гибискусом. Это всегда что-то тонкое, свежее и сладкое. Резкие запахи действуют ей на нервы. Возможно, ему придется затянуть закрепленные над ее бедрами веревки еще сильнее, чтобы они точно оставили вмятины на ее гладкой медовой коже. – Готова? К этому невозможно подготовиться. Том удерживает ее огромные золотистые глаза, ожидая ответа. Она лишь знает, что малейшее изменение любого узла или скорости связывания повлияет на ее тактильность и окажет новый, столь желанный эффект. – Гермиона? Воздух между ними становится сладок и тягуч, и от переизбытка кислорода она рвано дышит, жадно хватая холодный сжатый поток открытым ртом. Легкие сжимаются, выдавливая сквозь кожу судороги. Его острый взгляд продолжает пробовать ее на вкус, отчего начинает резко кружиться голова, а сердце стучит почти болезненно. – Не забывай дышать. Он продолжает обматывать веревки вокруг ее бедер, издавая странные звуки, протягивая их между ногами. Когда Том практически заканчивает, в дело идет атласная красная лента, которая все время покоилась у него на плече. Он подходит ближе, подмигивает ей и завязывает ее глаза. Гермиона улавливает напоследок его темный возбужденный взгляд и уже не может сопротивляться ни одному из ощущений. Ощущений… приторных, сладких и испорченных. Скольжение его пальцев нежное и ловкое, задерживающее остроту ощущение после столь долгого присутствия ноющей боли. Он предоставил ей сегодня личный подарок, но принять его – значить сделать выбор, а ей так надоело делать это самой. Она все еще ожидает от него подвоха или лжи, ведь он всегда был жесток. Но Гермиона еще не знает правды о том, что ему тоже это нравится. Она – и есть его собственная большая ложь. Было странно оказаться такой… пассивной. Ей не нужно думать, действовать самостоятельно или импровизировать. Она может оставить свой разум пустым и позволить Риддлу взять все под свой контроль. Полный. Контроль. Каждый новый узел, новое движение немного больше отрезает ее от реальности, удерживая нервы все крепче. Даже просто звук касания ткани с кожей отдается шипящим удовольствием по ее позвоночнику и шее. – Всегда ценил в Японии их эстетику. Том крепче затягивает жгут на прессе, затем двигается ближе. Гермиона же надеется, что он не заметит сдерживаемой реакции на ее губах. – Эстетично и функционально. Кто знал, что тебя так быстро и легко заткнуть. Еще несколько минут тишины. – Почти как совершенство. Ей всегда нравилось искусство шибари. Но сессия с ним? Блядь. Она никогда не сможет пойти к кому-то другому. — Ты так хорошо выглядишь, Гермиона. Его голос звучит непривычно низко. И губы тут же ударяются о ее внутреннюю часть бедра, прямо возле веревок. – Мне нравится красный на тебе. Затем спустя еще несколько минут он кладет ладонь ей на щеку и целует. Так сильно, что она уверена, он высосет из нее всю оставшуюся душу. С рыком Том отрывается и произносит блядским шепотом: – Я собираюсь причинить тебе боль. Один кивок. И он снимает атласную ленту с ее глаз. Его же темные глаза превращаются в бурю. — Я на это и рассчитывала. Она бы хотела ответить ему свое жалкое “спасибо”, но в настоящее время могла лишь сосредоточиться на своих горящих венах. Медленными и тихими поцелуями он продолжил путь к ее центру. Том целовал позвоночник, плечи, предплечья, перевернутое запястье. Ее дыхание начало приходить в нормальный темп, пока он вновь не поднялся вверх по ее бедру. Когда он дотягивается до задницы, то делает небольшой укус, задержав плоть между зубами. Теперь, когда она полностью связана, Гермиона чувствует себя игрушкой в его руках. Ловкими пальцами он дразнит все ее тело, она лишь вынуждена задыхаться под ними. – И ты насладишься каждой гребаной секундой. Его рука возвращается к канатам, резко перекручивая и подтягивая ее еще выше. Таким же безжалостным движением он закрепляет новый узел для равновесия. О, Боже. Он точно знает, что делает. Ничто из этого не похоже на то, что она испытывала раньше. Даже во время секса. Том делает это быстро, жестко и грязно. И продолжает, и продолжает эту пытку. Подтягивает ее выше, чтобы запечатлеть каждую веревку под ее кожей. Чтобы это было единственным, что она почувствует завтра. Единственным, что будет удерживать ее в реальности. Она резко выдыхает. Он сводит ее с ума как от удовольствия, так и от боли. Контроль. Его больше нет. Том улыбается. – Я знаю, что какой жестокой бы ты ни была, ты не демон. Слеза тихо скатывается по ее щеке, и она понимает, что слышит лишь собственное дыхание. Том все еще молчит и просто за ней наблюдает. Все, что она может сделать в таком положении, это позволить ему смотреть. – Дыши, Гермиона. Вдох. Выдох. – Хорошо, моя девочка. Продолжай дышать. И тогда он приспускает ее и щипает за ягодицу. Снова. Она вскрикивает. Ее нервные окончания так напряжены, что она не может ровно дышать, не говоря уже о том, чтобы думать или говорить. Глубокий стон – единственный звук, который она издает. – В следующий раз, постарайся быть тише. Вдох. Выдох. Снова щипок. Она хватает ртом воздух и улавливает свой запах, который уже смешался с его. Когда волна новых ощущений накатывает на нее, удар его руки проникает прямо под кожу, заставляя блядские цветы ликориса отступить. Она больше ни в чем не нуждается. Кроме как в нем. Новый удар. Проходят минуты или часы, она не может сказать точно. Ее легкие тяжело вздымаются, и ей становится жарко. Не помогает и то, что глаза Тома блестят от слишком большого удовольствия. Он даже и близко еще не закончил, а она уже начала терять сознание. – Блять, я сказал тебе дышать! Вдох. Выдох. Новый удар. Ей кажется, он может продолжать эти действия до бесконечности. В позе Тома ничего не меняется, кроме искорки в глазах. Он хватает ее за лодыжку и тянет назад, отчего канаты натягиваются сильнее. Его удары становятся быстрее и болезненнее. Это раздражает и возбуждает. Одновременно. Слишком много всего одновременно. Словно уже не только он, но и воздух прикасается к ней. Она чувствует это каждой клеточкой своего тела. Ей конец. Она будет разбита вдребезги, когда это закончится. Том уже использует больше силы, чем когда только начал, но ее кожа казалась сейчас такой чувствительной, что каждый удар причинял больше боли, чем предыдущий. Гермиона дышит медленно, ровно, настолько сконцентрировавшись на своей ягодице, что почти не реагирует на следующий удар, и на следующий, и еще один… Затем седьмой заставляет ее ахнуть сквозь стиснутые зубы. Ее задница пульсирует, горячая и воспаленная, боль размывается от удовольствия. — Черт, ты создана для этого. Протяжный стон лишь подтверждает его слова. – Тебе нравится это слышать? Я так и думал. Он протягивает руку к канату, спуская ее ближе к земле и удерживая ее за подбородок, говорит: – А теперь, падай вместе со мной. На мгновение все вокруг становится черным, а затем заканчивается, оставляя пятна ярко-красного цвета перед глазами. И она кончает вместе с ней. Ей хватило его блядского голоса, приказа, и ее спина изгибается, мышцы сводит и все движения прекращаются. – Не могу поверить, что я первый, кто так с тобой играет. Его дыхание заставляет глаза закрыться. А затем он покусывает мочку ее уха, посылая крошечные разряды удовольствия по спине. – Моя. Только, блядь, моя. Она выдыхает его имя, как предсмертное желание, и получает за это награду – великолепный, приглушенный звук позади себя, похожий на стон, прерывающийся в его горле. И Том Риддл, ее личный демон, завладевает ее губами в яростном поцелуе. – Все еще ненавидишь меня, онрё? – шепчет он ей на ухо, а голос становится чем-то горячим. – Или ты бы предпочла кого-то другого? Теперь он стонет с каждым выдохом, низким, хрипловатым звуком, более демоническим, чем человеческим. Он болен. Как и я. Мы оба – абсолютно совершенно больны. – Теперь ты будешь возвращаться ко мне чаще, моя онрё? Если он продолжит ее так называть, то она его ударит. Ее руки дрожат. Ее губы дрожат. Но она хочет этого, не так ли? Хочет провести свой, возможно, последний год рядом с ним. В спокойствии. В полном подчинении. В свободе от демонов и боли. Он полностью забрал бы ее власть себе. Он может раздавить ее, погубить, делать все, что пожелает. И она будет благодарна. Том Риддл не оставит ее в покое. Даже когда она умрет. – Нет, ты останешься здесь. Рядом со мной. Это была его жадность? Определенно. Ему никогда не бывает достаточно. Она все еще ненавидит его. Презирает. Он разрушил ее жизнь. Но Гермиона не настолько глупа, чтобы попрощаться с ней раньше времени. – Вот и все. Сейчас я тебя развяжу. Том справляется с веревками так быстро, работая в обратном направлении, что она не успевает уследить за временем. Его пальцы снова касаются ее задницы, явно окрашенной в его любимый красный, пока он медленно поглаживает рубцы. Как только ее руки оказываются на свободе, он мягко растирает ее запястья своим большим пальцем. Все вокруг выглядит довольно эйфорически, будто комната стала совсем другой. И совершенно новые ощущения накрывают ее с головой. – Побудь так еще минуту, ладно? Я скоро вернусь. По пути он накидывает халат так быстро, как только может, брызгает водой из кувшина на лицо, и уходит куда-то дальше во дворец. Гермиона все это время не двигается. Она открывает глаза, когда он снова садится рядом с ней, аккуратно устроив ее голову у себя на ногах. – Можешь поспать, – шепчет он ей. И Гермиона улыбается. – Я принес немного льда. Приложу его к спине. Проходит еще несколько минут в тишине. Уже опасной тишине между ними. – Прекрати это. – Что? – Перестань так смотреть на меня, – шипит она. – Отвлекает от чего-то? – он снова ей ухмыльнулся, а в глазах она улавливает озорной блеск. – Я ненавижу тебя, ты знаешь? – Мы оба знаем, что это неправда. Она зажмуривается в ответ. Это было то, чего он хотел – ее признания. Сегодня он его не получит. Впрочем, не получит никогда. – И почему я единственный, кто получает тебя такой? – его рука резко обхватывает ее горло. Слова застывают у нее на языке, но она не тянется его оттолкнуть. Даже если его тон сейчас был опасно низким, Гермиона была готова принять новое наказание. Не успела она ответить, как хватка на горле усилились. Она, конечно, еще могла дышать, но из-за отсутствия притока крови у нее уже шумело в ушах. И тогда она потянулась рукой к его запястью. Том уступил, продолжая прожигать ее непреклонным взглядом. – Попробуй промолчать еще раз, – опасно шепчет он, отчего Гермиона застывает, – или солгать мне… – Этого не повторится. Мне жаль. Произносит она, сжавшись под его пристальным взглядом. Том приподнимает ее подбородок, запускает одну руку в ее волосы, распутав их из заколки, другой рукой притянув к себе ближе, и усаживает ее на колени. Он пользуясь возможностью, скользит языком ей в рот. Она снова не может дышать, но теперь от его губ. Он позволил сделать ей всего один вдох, прежде чем снова устремился к ней, завладев основательно. – Никто другой, – рычит он. – Не получит тебя. Том заставил ее смотреть прямо ему в глаза. – Моя онрё. Моя хорошая девочка. Он будто уже знал, что Гермиона тает от похвалы и тонет в его объятиях. Теперь ее взгляд прикован к его рукам, которые описывают круги по ее коже, поднимаясь все выше. Его волосы такие же растрепанные, как и у нее сейчас. Гермиона дрожит под ним, вновь извиваясь и кусая губу. Он успокаивающе гладит ее плечо, потирая больные мышцы, пока она полностью не расслабляется. Том следит за ее дыханием, и она не может заставить себя сказать ему, что уже без сил. Он прижимает ее к своей груди, ожидая, пока ее вдохи будут размеренными и она уснет. – Тебе не нужно стыдиться того, какая ты со мной. Я тот, кто будет убивать твоих демонов одного за другим, пока ты наконец не освободишься. И тогда он шепчет ей, также тихо, наверное, думая, что девушка уже уснула: – Я собираюсь сжечь Японию. Осознание прорезает в ней тупую боль, но не обретает голос. – Сожгу ее. В пепел. Всю. Наступает еще одна тяжелая пауза. – Могу поспорить, что отсюда будет видно пламя. Тысячи, может миллионы сгорят. В конце концов, они просто люди. Гермиона уже не понимала, рассуждает ли он или говорит ей свой план, или это всё сон. – Пока я не найду тебе лекарство. Пока они не скажут мне, как освободить тебя от проклятия. И даже небо станет красным. Ее мир погружается во тьму. В панику. И она засыпает, зная, что станет причиной его безумия.