Плавиться (от жары... или от боли)

Задремавший Ткачев резко подскочил с кресла и тут же замер. Первые рассветные лучи освещали комнату мягким розоватым светом, причудливо сливаясь с фиолетовым цветом покрывала, на котором, раскрывшись и разметавшись, лежала, практически без ничего, Ирина Сергеевна. Паша резко выдохнул, чувствуя, как в животе расходится неуместная жаркая волна. Внутренним слухом услышал собственное сердце, неожиданно забившееся слишком часто. Всего то и нужно было – перестать пялиться, сделать пару шагов, поправить сбившееся одеяло… Стало стыдно и неловко, что просто стоит и разглядывает ее… Разглядывает и не может оторваться… Потому что то, что он сейчас видит – охренительно красиво. А может это просто, потому что это так спросонья, неожиданно… или краски утра так удачно, так мягко, так плавно, так соблазнительно… «Художник недобитый!», - услышал в голове собственный внутренний голос - очень ехидный и, конечно же, очень справедливый. Кончики пальцев в буквальном смысле закололи от желания прикоснуться…от желания… Желания...? - Да, твою мать! – Паша провел рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Это же Зимина! На нее нельзя как на женщину. Не женщина она, а полковник! Полковник и… На жуткие раскадровки навсегда рассыпалось то самое утро, когда нашел Катю в луже крови. В это самое время почти, только три года назад. Потом звонил кому-то, ждал своих, ждал «скорую», ждал Зимину… И она пришла, и стояла рядом, и лживо утешала его, обещая сделать все возможное, чтобы найти убийцу… Ничего ведь не поменялось и не могло поменяться. Катя может быть трижды предательницей, он сам может быть трижды сволочью и предателем, за то, что не только не смог отомстить, наказать, но и остался рядом, по-прежнему выполняя любые поручения… и даже вот типа заботясь… Но главного это не меняет и не поменяет уже никогда. Во время даже самой невыносимой жары все равно будет холодно… Зимина – убийца. Ткачев со злостью швырнул на начальницу одеяло и бросился к выходу из квартиры. Три дня спустя Ткачев подсел рядом с Савицким, сразу же сделав вид, что внимательно слушает о чем-то громко и зло распинающегося Зотова. - Ромыч, спасибо что прикрыл. Мать Кати, если честно, меня уже достала, но я не могу отказать ей. - Понимаю. - А че тут у вас? Че Зотов такой недобрый? - Ну, как тебе сказать… Зяму с утра видимо поимело начальство, она в ответ поимела всех своих замов, а замы теперь, как видишь, имеют всех нас. - По поводу? - Да убийство той чиновницы. Лариса Ворожцова. Там по камерам оказалось, что кто-то ее в этой машине час избивал, ну и чего там еще… Ей два раза удавалось опустить окно и кричать. Ну вот, типа нам теперь прилетело, что плохо за районом следим. Типа рядом не было ни одной патрульной машины, ни одного наряда. И потом там еще что-то со следствием уже, тоже проблемы какие-то. - Ткачев, Савицкий, - Зотов рявкнул так, что зазвенели стекла. В машине и в кабинете под кондиционером было ужасно холодно, на улице – отвратительно жарко. Форма душила и колола, многократно усиливая болезненные ощущения в каждой мышце тела. Поэтому смотря на орущего генерала Ирине Сергеевне хотелось только одного – достать табельный. Сдержалась. Но по дороге в отдел головная боль из стадии «адские молоточки» трансформировалась в стадию «потусторонняя сущность пытается съесть мозги». Желание вытащить табельный стало еще сильнее… - Ирина Сергеевна, приехали, - голос водителя вернул из мира бредового фэнтези на примерной частоте «38,5» в мир ментов. Что было хуже полковник не знала, тем более, что ощущения не менялись. Разве что в реальном мире нужно было двигаться и говорить. У дежурки Олег ткнул пальцем в худенькую черноволосую девочку лет 15. - Вот, вас дожидается. Сказала, что только с вами говорить будет. Зимина крутанулась на каблуках, осторожно оглядывая посетительницу. Кого-то она ей смутно напоминала. - Здравствуйте. Я… - Я знаю, - перебила подросток, вперив в полковника неожиданно жесткий взгляд. – Мне нужно очень поговорить с вами. Не здесь… Меня зовут Настя Ворожцова. Я дочь… Ирина поспешно кивнула и указала в сторону своего кабинета. - Пройдемте.