Иней

      Дилюк Фатуи не просто не любит — презирает каждой клеточкой своего тела, каждым малейшим эфиром души. Даже кровь их неправильно-тёмная, или это ему так кажется в редком лунном свете.       Порча переносится гораздо легче, чем то, что за время правления Декарабиана навлёк на себя его род. От Порчи по крайней мере можно избавиться.       Волосы его с каждым годом не темнеют, а, наоборот, становятся всё ярче, да так, что за алыми прядями вовсе не видно ни синяков от недосыпа, ни заострившихся скул, ни блестящих в безумии глаз.       Правильность, дисциплина и ненависть — полная противоположность города вина и свободы, а ведь именно эти качества являются краеугольным камнем родов-основателей, по одному на каждый. И у нынешнего архонта не спросишь — нет его. Вернее, есть, но без Сердца Бога Венти малого стоит, даже несмотря на все его ухищрения и способности.       Путешественницы тоже в пределах материка не наблюдается, и Рангвиндр снова не может обманываться, глядя на светлые волосы со спины. Фа Нэва никогда не стриглась коротко.       Утро холодное и туманное, и рассеянные серо-синие тени куда больше соответствуют теперешнему настроению города, в отличие от дневной радости, которая с каждым годом становится всё более напускной. Мондштадт снова падает в бездну отчаяния, как это было две с лишним тысячи лет назад, как было во время правления аристократов и как будет совсем скоро, если ничего не изменится.       Эмбер зевает, полусонно кивая Дилюку, пристраивается рядом. Наверняка ночевала снаружи города, помогая другим. Может, даже в Спрингвейле... Или в палатке где-то на отшибе.       Он хмурится. Последняя мысль ему не нравится — чем?       От холода девушка взбадривается и теперь идёт, притопывая каблуками по чуть влажной из-за оседающей влаги земле.       Когда среди тумана показывается ещё одна фигура, сидящая на перилах моста, они сначала даже не реагируют, почти проходя мимо... Но потом Дилюк замечает оправу Глаза Бога.       Эмбер срывается к воротам — он не видит, взмахивает мечом, попахивает борозду в камне.       Незнакомка отскакивает, движение рукой — в ладонях меч, удар, другой, уходит в сторону, вместо неё плавится камень.       Пряди медовые, кожа светлая — контраст с темнотой Дилюка.       Шаг назад, ещё шаг, ветер сносит пламя в сторону, огнём заходится знамя на городской стене, часть листвы, тухнет сразу от ветра — девушка сверкает глазами, запрыгивает наверх.       На слишком узкой для боя ширине становится сложнее — крошатся блоки, бойницы и мельницы, верткая и быстрая Фатуи.       Назад, вбок, левее, ниже, пропустить лезвие над собой, не смотреть в безумие алого.       Вниз, вниз, вниз, цепляясь за уступы, горящий плащ, снять, сбросить, бежать, зацепить кого-то, поймать, схватить за руку, вести от опасности.       Услышать треск огня позади, ноты ярости, безумия и неотвратимости.       Спасти, попадая под удар.

***

      Выскочившая из здания Джинн видит только, как незнакомка практически отбрасывает Ноэлль в сторону ступеней...       И падает.       Дилюк почти промахивается.       Девушка неестественно-широко распахивает глаза, закрывает второй рукой рот, давится криком.       Гуннхильдр не верит в происходящее, но расползающаяся по плитке кровавая лужа требует вмешательства.       Толкает невменяемого Рангвиндра в грудь, так, что тот по инерции отходит-почти-падает, Ноэлль виртуозно подхватывает его меч, не давая усугубить рану...       Два хиллера. Дилюк за пределами круга, Эмбер, в волнении прижимающая пальцы к губам...       А Фатуи всё так же бледна и неестественна, словно что-то мешает. Рана затягивается, но...       — Хватит. — девушка резко хватает Джинн за руку.       Голос хриплый, щёки впалые... Растёкшаяся кровь неестественно движется к её поясу, а она только смеётся истерически.       — Засекайте время. Минут пять, самое большее — шесть, и вы увидите кое-что, в сравнении с чем господин Рангвиндр будет детским лепетом.       — Как... Тебя зовут?       Девушка отводит взгляд серо-лиловых глаз в сторону.       — Ионна Фауст.       — Ты... Из Фатуи?       Она молчит в ответ. Улыбается криво и мягко, морщит брови от непроходящей боли.       — Вы не хотите знать, Магистр, поверьте. Любой ответ на этот вопрос заставит Вас себя винить. Либо не предотвратили нападение на просто гражданку, либо позволили себе вылечить представителя чужого правопорядка.       Ноэлль разглаживает одежду на ней, тихо и почти про себя причитая, что не может сделать большего, чем...       Эмбер подходит, перекладывает голову Ионны к себе на колени.       — Вне зависимости от того, кем Вы являетесь, подобное недопустимо. — Гуннхильдр наконец справляется с речью и мыслями.       Фауст смеётся.       Крови на мостовой всё меньше.       — А как же хвалёная справедливость?       — Все люди заслуживают право на человеческое обращение.       — Даже...       — Кто угодно.       Ионна смотрит по-другому. Удивление, неверие, непонимание...       — Какая, Бездна вас раздери, тварь посмела такое сотворить?!       Ио вяло машет рукой разъяренной женщине, которая явно спешила, ведь взяла несколько несочетающиеся вещи, но от того не потеряла ощущения заядлой хищницы, могущей в одно движение убить.       Небрежно накинутая куртка почти падает, но она ловит её в последний момент и, подойдя, укрывает ей девушку.       — Ты зачем утром вышла? — интонация смешанная — и злость, и растерянность, но куда сильнее бессильное уже волнение.       — Я забыла, как город выглядит.       Фауст прикрывает глаза, и обеспокоенная Женевьева — а это именно она — тут же ловит её руку. Почувствовав, что умирать Ионна не собирается, выдыхает облегчённо и поднимается единым движением.       Мнишек не просто злится — её ярость чёрным пламенем проходится по каждому из присутствующих, даже по Эмбер, которая, вообще-то, позвала Джинн. На ладонях Жени потрескивают статические заряды, волосы приподнимаются, а и до того светлые небесно-голубые глаза сереют и выцветают, вплоть до почти белых и радужки, и зрачка.       — Для начала, блядь, почему не обеспечена ебаная безопасность жителей на должном, нахуй, уровне!? Ладно, хорошо, не хватает людей, но почему один из вас нападает на других!? Бездна и Селестия, проклятие рода — это, конечно, невъебически охуенное оправдание подобным действиям!! Самоконтроль, а не подобное блядство! В каждого тут мечом ткнёте, господин Рангвиндр!? В конце концов, городские ворота, значит, вы, Ордо Фавониус, на ночь запираете, а надзор по стенам не несёте, что ли!? Пусть я и из Снежной, но какого, мать вашу, хуя!?       Сорвавшаяся с кончиков пальцев молния рассыпается-змеится в тумане и по влажной с утра мостовой. Резко и сильно пахнет озоном, а сама женщина, чуть успокоившись, опускается рядом с Ио и приподнимает, осматривая рану.       — Тебя донести до номера? — и снова — словно другой человек.       — Госпожа Мнишек...       — Свали нахуй! — женщина рявкает на приблизившуюся Джинн, и ещё один электрический разряд бьёт в землю.       — Жень... Женя, солнце моё, посмотри на меня.       Ио обхватывает чужое лицо ладонями.       — Я живая, у тебя не глюки, бледность скоро пройдёт, все в норме.       Женевьева прикрывает глаза, успокаиваясь.       — Этот уебок чуть не разрубил тебя напополам.       Ионна улыбается кривовато, и выглядит это так, словно она знала, что так будет, словно...       — А ты хочешь получить от него извинения? Поверь мне, Люк вообще не тот, кто на них способен. — странное, дружеское обращение. Его так называли едва ли...       — Поехали домой, Вань? — женщина гладит её по волосам, прижимая к себе. — Нахрен твой Мондштадт, поехали?       Девушка моргает, и по щекам катятся слёзы.       — Давай чуть позже поговорим об этом, ладно?       Ио с трудом садится, и вся кровь до последней капли, к удивлению мондштадцев, пропала.       Женевьева касается чего-то на её поясе.       — Тебе не обязательно кормить его... Своей.       Фауст пытается пожать плечами, но морщится болезненно. Женщина всё же подхватывает её на руки.       — Не обязательно, а что делать было? — она прижимает руки к груди, кладёт голову ей на плечо, ткнувшись лбом в шею. — Тем более, так ты поняла, что что-то не в порядке.       — Твоё «не в порядке» одинаково означает как пересоленную еду, так и подобную ситуацию. — в голосе проскакивают язвительные нотки, на что Ио только жмётся ближе, улыбнувшись:       — Если ты начинаешь говорить в таком тоне, значит, чуть отпустило.       Тихие переговоры скоро становятся совсем не слышны, и лишь тогда Джинн отмирает, до того застывшая от шока и осознания.       Смотрит на разрыдавшуюся от количества переживаний Эмбер, на утешающую её Ноэлль, что тоже шмыгает носом, позволяя вытирать себе слёзы чужими перчатками... Да и сама Гуннхильдр была поражена подобным проявлением чувств от всегда совершенно иной по характеру Женевьевы. Кто бы мог подумать, что женщина, имеющая столько власти, тоже имеет ту, о которой настолько волнуется.       Магистр резким шагом подходит к Дилюку, стоящему со смесью брезгливости и удивления, и...       — Проваливай. Чтобы ближайшие дни мне на глаза не попадались, господин Рангвиндр.       Он поражённо дотрагивается до следа на щеке, а потом переводит взгляд на Джинн, которая впервые на его памяти настолько зла.       — Пошёл. Вон. Пока я готовлю протоколы, ты не покидаешь поместье, и мне плевать, что ты там не успеваешь и куда не придёшь.       — Джинн, она...       — Она — человек, Люк! — женщина чувствует, что тоже начинает плакать. Усталость и душевная боль взяли своё. — Плевать, хоть Фатуи, хоть рыцарь, продавец, житель! Человек! Живая, из плоти и крови, у которой есть дорогие люди, своя жизнь, цели, привязанности и много что ещё! Хватит! — и задрожавший на последнем слове голос меняется, становясь жёстким и твёрдым: — Я соглашусь с ними сотрудничать. А ты вернёшься в свои обожаемые виноградники и будешь ждать моего решения.       Гуннхильдр разворачивается, подходит к всё ещё сидящим девушкам и осторожно поднимает их, подхватывает под руки и ведёт внутрь здания. Ей надо запротоколировать произошедшее, а ещё... Наверное, позвать Барбару. Эмбер и Ноэлль нужна помощь, а Ионна, она надеется, справится с помощью Жени, которая ясно дала понять, что никого к ней не подпустит. Ну и... Если бы Дилюк понял, кто перед ним... Точно не сотворил бы подобного.