Кровь дракона

Прохладный летний ветер проникает через распахнутые двери балкона, не принося ни холода, ни свежий воздух, лишь заставляя пламя слегка подрагивать. Сон не идет который час, но голова болит чуть меньше хотя бы потому, что тяжелые черные волосы рассыпаны по плечам и спине, а не стянуты в тугой пучок на затылке. А еще по ночам лучше думается; по крайней мере, этим можно утешать себя ранним утром следующего дня. Юма крутит тяжелый перстень на большом пальцем и мыслями точно где-то далеко находится, но не вздрагивает, когда за спиной раздается привычный низкий насмешливый голос с чужеземным акцентом. — Играешься с моей свободой? Она хмыкает, обернувшись, и погружается обратно в свои мысли. Его свобода в ее руках, его воля и, быть может, что-то еще, но она не искала в древних книгах и манускриптах, чем именно владеет благодаря этой вещице, подобранной ей еще в девичестве в полях. Вадим на пол садится за ее спиной, отводит в сторону ее волосы и к плечу губами прижимается, слишком бесстыдно ладонь уложив на ее живот. — Что-то хотел? Холодно, хлестко, а еще безразлично. Он гортанно рычит, носом прижимаясь к ее шее, и звук нечеловеческий, звук больше похож на те, что вырываются из его глотки, когда он, хлопая гигантскими крыльями, приземляется в дворцовом саду. Она не теплеет, свободной рукой накрывает его ладонь и продолжает крутить перстень на другой. Кожа у него теплая, и это должно бы казаться странным и вызывать вопросы, но Юме неинтересно, что за тварь у нее под контролем. Он ластится, внимание разве что не вымогает, и она буквально упивается чувством собственного превосходства. Он принадлежит ей и никак не может этого изменить, даже если и захочет. — Может, уже отдашь мне его? — спрашивает Вадим, и она нервно усмехается. — Чтобы ты тут же сбежал? Нет уж, спасибо. — Неужели ты мне не доверяешь? — он голову набок наклоняет, пытается поймать ее взгляд, но Юма все так же, как и прежде, смотрит вперед, не обращая почти никакого внимания на него. — Я похожа на дуру? Он смеется глухо, низко. И звук его смеха тоже напоминает что-то драконье, но она не успевает это как следует обдумать, потому что он притягивает ее к себе, ее спина прижимается к его груди, а кончик его носа проходится четко за ее ухом, и она непроизвольно ногтями скребет по его ладони, задержав дыхание. — От тебя пахнет желанием, — произносит он. — Почти воняет, я бы сказал. — Или кто-то вечно голодный, — парирует она, не желая признавать его правоту. Не допуская даже мысли о том, что иногда его эта близость, обусловленная их связью из-за перстня, становится опасно похожей на притяжение совсем иного характера. — Утром поем, — обещает он и носом касается ее щеки, как только она голову откидывает ему на плечо. — Может, все же отдашь мне мою безделушку? Я столько лет уже рядом с тобой, разве нам все еще нужна эта дурацкая древняя сделка? Она щерится по-кошачьи, голову поворачивает, оставляя небольшой просвет между их губами. Приходится напоминать себе, что он тварь. Тварь, питающаяся чужими жизненными силами, и за одним поцелуем последует другой, за другим последует неотвратимое желание оказаться под ним и позволить ему сожрать себя без остатка. Она не дура. Она не купится на его уловки, даже пускай этих уловок и нет. — Если сделка такая дурацкая, то просто забудь про нее, — шепотом, с придыханием произносит Юма. И смеется. Смеется-смеется-смеется ему в губы, пока он сам не давит усмешку, не прижимается щекой к ее макушке и не оставляет эту тему. Рано или поздно она его отпустит. Рано или поздно она добровольно отдаст ему его перстень, и он станет свободным. Перестанет быть ручной зверушкой, выполняющей команды смертной, и будет волен отправиться в любую точку на земле. А пока она расслабляется в его руках, медленно погружаясь в желанный сон, и он искренне надеется, что нечто, звучащее глубоко внутри его звериной натуры, — голод, а не что-то более сложное, запутанное и очеловечивающее.