Не просто игра

      Удар по спине. Хлёсткий, отдаётся свинцовой дробью по коже. Просто игра. Боль тоже игра. Демон прекрасно знает, что такое правила, что такое строгая субординация, знает, что значит жизнь, подчинённая нормам. И знает людей — ничтожных созданий, разум которых столь же ничтожен, чтобы равняться с демонским. Они так просто делят мир на абсолютное добро и абсолютное зло, ведущих и ведомых, угнетателей и угнетённых. С людьми легко играть, легко влезть в душу, ведь им многого не надо. Но с этим несколько труднее. С этим маленьким, тщеславным гадёнышем, который, по природе своей, не отличает игру во мнимое могущество от реальности, где его капризы не стоят ровно ничего. — Поскули, пёсик. Давай, поскули. Тебе ведь больно. И ты умеешь скулить, не так ли? — требует его голос. Искренне уверенный, что ведёт, подчиняет и держит в страхе. На самом же деле по-прежнему остается упрямым, тонкоголосым, избалованным мальчишкой. А единственная его «уникальная» способность — доводить своей приставучестью до определенной степени омерзения. Сам знает, что никому не нужен, кроме своего демона, которого уже в прямом смысле слова считает ручным. Демон не просто слуга, у слуг есть хотя бы какие-то права. Демон — абсолютно бесправная, бездушная игрушка, в его понимании, над которой можно издеваться как вздумается. Забавно. Но пусть так. Себастьян покоряется. Может отказаться? Смешно… «Насилие над собой по собственному желанию» — блестящее этому всему определение. Заслышав свист плётки в воздухе, трусливо вжимает голову в пол, утыкается носом между руками, точнее передними лапами. На сей раз боль так сильна, что вырывается из нутра надрывным скулежом, похожим на плач. Демонское естество не способно чувствовать боль, но необъяснимо упёртый хозяин требует обратного. Что ж, получит. Демон всегда был не прочь немного попресмыкаться перед человеческим существом. Что вечность в сравнении с мгновением, которое представляет собой людская жизнь? Что для него честь и гордость в жалком человеческом понимании? Нет, он мерил всё иными категориями и знал, привыкший, на что идёт снова. Новый контракт словно очередная шахматная партия, где на все без исключения случаи просчитаны ходы. Но даже и предположить не мог, что недоразвитый и нежизнеспособный по всем параметрам человеческий детёныш попытается, причём весьма удачно (какой неприемлемо смешной абсурд!) его обыграть. Глаза плотно завязаны, но тонкий слух моментально улавливает любое движение в комнате. Например, резинового мячика, что упруго бросили об пол и откатили в угол. Собачий инстинкт срабатывает мгновенно. Порывается в сторону укатившегося любопытного предмета, но узкий шипастый ошейник врезается в горло, сдавив кадык. Каблук хозяйской туфли упирается в затылок и, грубо надавливая, не даёт поднять голову. Даже грубость в его исполнении изящна. — Куда? Разве я давал команду? Плохо не слушаться хозяина. Плохой пёсик… — тихое, бесцветное разочарование, затем усталый вздох. А затем… Плётка в сильном размахе, на который только способны хилые, но безжалостные ручонки, стегает по спине, выверенным движением продирает вдоль позвоночника кожаными узелками. Хочет, чтобы пёсику было больнее. Хочет, чтоб хоть кому-нибудь на этом свете было больно, как однажды ему. Да только под рукой никого нет. А демон всегда рядом, точно как верный пёс. Маленький, мстительный садист. Себастьяну забавно, почти смешно, однако посторонние эмоции надо маскировать. Если уж делать, то делать всё идеально, даже играть эту странную роль — вот его девиз, его принцип и в то же время его слабое место. Больно. Больнее от того, что не может ответить ни слова и только продолжает, срываясь на визг, надорванно скулить в ответ на каждый удар. От беспомощности, от хозяйского непонимания из глаз текут слёзы. До того наловчился, до того тщательно подходит к делу, что научился за доли секунды модифицировать клетки своей первоосновы, делать её во всём похожей на человеческое тело и собачьими рефлексами откликаться на прикосновение хозяйских пальцев. Маленьких, тонких, комично смелых пальцев, которые так легко переломать. Но собачья преданность, конечно, этого сделать не позволит, как бы эти пальцы не издевались, потрёпывая за подбородок, оттягивая губы и трогая опасные клыки. — Ты будешь хорошим пёсиком, Себастьян? Ты умеешь быть хорошим, я знаю. И на тебя больше не придётся надевать намордник. Правильно я говорю? Себастьян не любит намордник? Не станет больше кусаться? — предупреждения, одолжения со смехотворной угрозой. Чем в данном случае ответить демону, кроме как рабской покорностью? Горбит спину, кладёт подбородок на пол и тихонько поскуливает. Чтобы маленький хозяин дал в поощрение облизнуть свою руку. Но кроется в этой игре одна опасность — Себастьяну нравится. Нравится лизать подставленную под нос руку. Странный запах ее неудержимо влечёт, стирая грани разумного, ослабляя контроль, делая тело демона фактически куском податливого животного мяса. От этого запаха бессознательно, бесстыдно течёт слюна. Ноздри сжимаются на мощном рефлексе так же, как и плотным, болезненным комом сжимается в паху неукротимое чувство. Волнения? Голода? Влечения? У демонов огромный спектр оттенков чувств и эмоций, и чертовски трудно вычленить из него что-то одно, человеческое. И оно всё равно останется непонятным незрелому мальчишке, привыкшему запирать в себе малейшие проявления всякого желания. Глупый принцип, привитый вместе с воспитанием чистокровного английского аристократа. Или же след глубокой раны, нанесённой в детстве. Себастьян видит своего контрактора насквозь, поэтому больше склоняется ко второму варианту. На человеке раны заживают долго, каким бы камнем он ни притворялся — присохнут, покроются коркой, под которой грубо зарубцуются ткани, однако вряд ли всё станется в точности так, как было до. Через игру избавляется от боли? Почему бы и нет. Затаённая ненависть только отравит душу и испортит вкус. — Ну довольно. Перестань лизаться. Не заслужил пока, — новый приказ стопорит волю, как заклинание. А в голосе ни одного восклицания, только холод и снисходительное повеление, как сперва может показаться. Как сперва может показаться… Демон видит очень глубоко, даже теперь, когда контрактор так сильно ограничивает свободу его действий, а искусительный запах парализует движения мыслей. Задрав голову, высовывает пересохший язык, частыми клочками, в такт сердцебиению выдыхая воздух, вслепую тянется за дразнящей рукой хозяина. Отключив зрительные нервы, не видит через повязку — остро чует по запаху, который нельзя ни с чем спутать. Был бы человеком, не смог бы, отвлёкшись, так легко переключить чувственные процессы и продолжать играть роль. Идеальную роль. Идеально подходящую ему, демону, что по собственной оплошности позволил затянуть на горле тугой ошейник. От столь безумной и верной ассоциации подступает нервный смех. — Фу… Пасть закрой, слюнявая псина! Кто позволил тебе пачкать хозяина? — вспышка скупой брезгливости своенравного лорда. Не привык манерничать, да и не умеет. Неважный из него актёр, однако до чего естественно вжился в свою роль, будто рождён для неё. Хотя нет… Он и не играет. Удар тыльной стороной ладони по губам — сигнал к новой стадии послушания. Что теперь хочет хозяин? Себастьян впутывается в переплетения тугих нитей — сокрытых желаний человека, отыскивает самое сокровенное и готов исполнить. Слышит, как бьётся сердце мальчишки, как учащается дыхание, как нервно ходят желваки, как он, стараясь сделать это незаметно, собирает слюну во рту, пересохшем от возбуждения. В повседневности он ни за что бы не позволил себе то, что позволяет сейчас. Не посмел бы без стеснения прижаться бедрами к лицу своего дворецкого, заставляя того чувствовать крепкую пульсирующую выпуклость под тканью шорт. Ох, смешны люди в своих предрассудках... Запах одуряет стремительно, как мощная доза тестостерона, введённая в кровь. Дыхание перехватывает, что на шее вздуваются жилы, неконтролируемая страсть вырывается изнутри грудным рычанием. Ноздри жадно, до обжигающей боли в носоглотке, втягивают через одежду терпко-сладкий запах хозяина — самый изысканный, самый желанный, неповторимый. Так пахнет его душа… Это точно. Нельзя оторваться. Выворачивает, тянет, ломит кости, что разорвал бы зубами временную телесную, слишком тесную оболочку и выпустил бы наружу наболевшее влечение. Прижимается крепче и, рыча, мотает головой, нетерпеливо хватает зубами края шорт, которые расстегивают хозяйские руки — издевательски медлят. Звонкий шлепок плёткой по лицу приводит в чувства. — Куда разошёлся? Тихо. Сидеть. Сидеть! — велит хозяин, поднося рукоять плётки к его носу: пёс помнит предмет, который может причинить боль в случае неповиновения. Себастьян поминутно приходит в себя. Понимает, что пока не потерял окончательно контроль над действиями и инстинктами. Однако все клетки тела подозрительно раздражены, а всё, что есть мыслящее, заложенное в основу демонского естества, сосредоточено и напряжено до предела. Это недоверие к самому себе. Пугает то, что априори пугать не может. «Просто игра», — уже звучит как самоутешение. Страшно не остановиться. Изображая учтивого дворецкого, он только и думал, как бы угодить маленькому, противному привереде. Сейчас же явно чувствует опасность перестараться. Себастьян пробует снова, почти через силу, забыться, раствориться в процессе игры, стать идеальным псом для привередливого господина. Кажется, вот она, золотая минута, когда нужно самому немного поимпровизировать и выслужить хозяйскую награду. Слюна течёт так обильно, что не успевает сглатывать. Благо, хозяин запрокинул голову и не видит, как горячий, мокрый язык скользит по внутренней стороне бедра. А Себастьян чувствует, как закипает его кровь, как дрожат глазные яблоки под прикрытыми веками. Псиное чутьё не ошибается. Прижавшись грудью к полу, пёс облизывает тонкую щиколотку, ласково прикусывает выпуклую косточку на ней, каждый палец — такой миниатюрный, что зубы в одно мгновение могут его перекусить. Сердцебиение хозяина учащается — от возбуждения, но не от страха: доверяет, знает, что Себастьян не найдёт в себе мужества причинить ему боль. От этого понимания улыбается, слегка, едва заметно растянув тонкие губы — улыбка благородного превосходства. Вздрагивает от невольного смешка, когда язык щекочет между пальцев. — Достаточно, Себастьян. Хорошего помаленьку. Имей совесть, — прерывает он чересчур увлекшегося пса, несильно ударив ногой по носу. Но удар в место, ставшее на время самым чувствительным, обжигает резкой болью. Себастьян бестолково вертит мордой, сдерживая крик, тихонько подвывает и замолкает, приклоняет голову к полу, готовый исполнить новую команду. Хозяин любит терпение — одна эта мысль способна довести до экстаза. Дыхания не хватает, но ошейник затягивается туже — свободу надо тоже заслужить. Приятная тяжесть между ног становится невыносимой. Пёс мостится, выгибает спину, топчется согнутыми в коленях ногами, расставляет их шире, надеясь, что господин заметит и поможет достичь заветного облегчения. Что нужно сделать? Себастьян с ужасом понимает, что теряет свой высокий разум в этом проклятом теле человекоподобного животного. Всё, что было до, потеряно, уничтожено. Здесь остались только они — хозяин и его верный пёс. Всё оказалось не так легко, как думал. Язык облизывает со всех сторон гладкую мальчишескую коленку, глядит сквозь повязку умоляющими глазами. Дыхание учащается и напоминает сладостный, визгливый стон, когда распалённый член касается холодного паркета. И пёс тут же пригибает голову, предчувствуя взмах плётки и удар наказания. — Нельзя это делать об пол! Плохой мальчик, — пресекает с холодной строгостью, но на этот раз не бьёт. Рука настойчиво тянет за поводок. Покорный хозяйской воле, Себастьян охотно привскакивает, ползёт на четвереньках в его сторону, виляя непроизвольно приподнятым задом. — Тебе нравится запах хозяина, Себастьян? Да? Любишь запах хозяина? Найди своего хозяина, Себастьян. Искать! — команда, до совершенства отточившая в мозгу условный рефлекс. Впрочем, как и любой приказ, отданный его голосом. Ни на чей другой голос не срабатывает реакция столь быстро. В чём секрет? Пёс понимает отчётливо, что за его старания последует вознаграждение. Хозяин всегда честен с ним, хотя с другими хитёр и проницателен. Неохотно доверяет людям, но только со своим псом он открыт. Сейчас оба неповторимо открыты друг другу. Открытость эта за гранью дозволенного. Ощущение как после заживо снятой кожи. Желанный запах витает в воздухе. Рядом. Повсюду. Глупо сейчас хаотично рваться с поводка. Себастьян замирает и принюхивается. Хороший, умный пёс должен полагаться на чистые инстинкты, а не на демонское могущество — такова сейчас установка. Потому он сосредотачивается, тянет голову вперёд, осторожно отыскивая обонятельный путь. Нетрудно. Для этого зрение и вовсе не нужно. Напряженный и собранный, ползёт на источник соблазнения. Нос возбуждённо вздрагивает. — Молодец. Хороший мальчик. Ищи… — звучит поблизости одобрительный голос. Поводок ослабляется в знак поощрения. Довольный похвалой, пёс приподнимается на задние лапы, дрожит всем телом от предвкушения, против воли трётся задом об пол. — Тебе нравится? Пёсику нравится, да? — дразнит хозяин. В голосе появляется трогательная усмешка. Значит, Себастьян всё делает правильно. — Что молчишь-то? Рад бы ответить человеческим языком, но способен лишь часто дышать с радостно высунутым языком. Довольный своим питомцем, господин сам подходит, и горячая плоть, истекающая пахучими соками, касается вожделеющих губ. — Лижи. Лижи, Себастьян, — тон всё так же твёрд и холоден, но тонкому слуху пса слышится дрожь нетерпения. Господин всегда держит марку, никогда не позволяет страсти захлестнуть его. Язык пса нетерпеливо подхватывает вздрагивающий орган, тщательно облизывает, щекочет нежную кожу. Дорвавшись до любимого запаха и вкуса, поглощает его всеми рецепторами, не может насытиться. Хозяин не стонет — терпеливо втягивает воздух сквозь зубы, пока член не оказывается полностью во рту Себастьяна. Прекрасно уверен, что его приручённый пёс ни за что не захлопнет пасть с острыми клыками. Его прекрасный хозяин, самый могущественный при всей своей кукольной миниатюрности. Вытягивается всем телом, как струна, — пёс чувствует его напряжение — обхватывает пальцами голову и грубо толкается внутрь. От резкого проникновения едва не срабатывает рвотный рефлекс. Себастьян подавляет кашель, открывает рот шире, чтобы не поранить зубами. Слюна течёт по подбородку. — Открой сильнее пасть и не смей дёргаться, — цедит сквозь зубы. — Мм… Грязная, похотливая псина… Прижав к себе голову, жесткими толчками долбится в собачью глотку. Хрупкие пальцы бесцеремонно сдавливают чувствительное место на шее. Себастьян сидит, не смея шелохнуться, безумно счастливый, что хозяин оказал ему такую честь. Слюна, смешанная с солёной телесной жидкостью, обильно течёт в горло. Чувствуя скорую разрядку господина, пёс задерживает дыхание, сосредотачивается на одном лишь его удовольствии, за которое готов отдать жизнь. Сердце замирает. Член твердеет, как камень, и низ живота стягивает болезненным узлом. В горло струёй ударяет тёплое семя, и Себастьян едва удерживается, чтобы самому не спустить на пол переполнившее его напряжение. Бдительный хозяин чувствует это мгновенно, даже в послеоргазменной эйфории. — Кто разрешал? Не сметь кончать! Предупредительный удар плёткой по шее вмиг затормаживает всю решимость пса. Маленькие ладони небрежно хлопают по щекам. Вся собачья воля в этих руках. — Грязная, слюнявая псина, обконченная пасть. Нравится тебе? Да вижу, как нравится. Всё на свете же отдашь, только бы тебя обкончали, — с отвращением говорит хозяин. Себастьян стыдится. Опустив лицо, облизывает с губ остатки вкусного семени. От чувства вины перед хозяином член подскакивает, шлёпаясь о живот. Но самому потрогать себя равносильно глубокому оскорблению господина. Поёрзав на месте, пёс умоляюще тявкает, переворачивается на спину, подставляясь самым уязвимым местом. Чтобы хозяин наконец увидел чего стоит ему такое долгое терпение. Пусть требует чего угодно, только бы скорее… Господин сейчас удовлетворённый, а значит, будет чуточку добрее. — Ну что, что ты мне показываешь, бесстыжий пёс? Хочешь, чтоб я помог тебе? — спрашивает, устало вздохнув. Себастьян радостно взвизгивает, перекатывается по полу и уже не замечает, как впиваются в горло шипы ошейника на натянутом поводке. Сердце колотится, вырываясь из груди. Голосовые связки обращают несдержанный лай в какое-то безумное рычание или стон. Подскакивает в нетерпении и зубами, не желая причинить боли, прикусывает хозяйскую ладонь. — Эй! Что ещё за фокусы, Себастьян? Лежать! Лежать, я сказал. Лежать… — суровым тоном усмиряет хозяин. Вся разом кровь приливает к паху, мозг отказывается осмысливать даже простые задачи. Почти не слышно, как плеть рассекает воздух. Не страшно. Жгучий удар только сильнее распаляет безвольное, вожделеющее тело. И непередаваемо прекрасно это ощущение. — Мне противно трогать тебя руками. Ноги моей тебе хватит за глаза. Ты ведь любишь ноги хозяина, правда? Собачий слух улавливает согласие в его голосе. Прикосновение прохладной, тонкой ступни к изболевшемуся месту отдаётся крупной дрожью по всем мышцам. Ловкие пальцы ноги прихватывают крайнюю плоть, оттягивают, прикасаются к уздечке — это подобно мощному удару тока. Столько власти в этой маленькой, прекрасной ножке! Себастьян взвизгивает, выпячивает бедра, пытаясь самому потереться. Но хозяин больно надавливает пяткой на яйца, пресекая всякое своеволие. Пёс старается замереть, но тело немеет, изгибается в судороге. Сердце дико стучит, ускоряется, подстраиваясь под заданную хозяином частоту фрикций. И наверное, разрывается вместе с лопнувшим узлом внизу живота. Разрешённая похоть звучит в псиной груди сдавленным рычанием. Сперма прерывисто выплёскивается на живот, на грудь, до самого подбородка. Нечем дышать, но это теперь кажется абсолютно неважным. Сладостная щекотка рассыпается мелкими частицами по коже. Упоение пульсирует в каждой вене. Горячо, мокро, липко. — Ну и обляпал ты себя… Помойная, обоссанная псина, — слышен голос хозяина и его презрительно-усталая насмешка. — Что разлёгся? Вылизывай себя! И пол тоже. Чтоб ни капли не осталось. Жри собственную сперму, мешок с дерьмом, — это единственное, чего ты на сегодня заслужил. Не в силах высказать ни слова благодарности, Себастьян тычется носом в ноги, которые доставили ему столько удовольствия. — Не ноги мои, а пол лижи, тупица, — хозяин не позволяет расслабляться. Несильно пинает в висок. Понимая свое дело, Себастьян тщательно вылизывает брызги спермы с пола. Рассудок демона постепенно крепнет. Кажется, самое страшное позади. Но нет… Страшнее всего то, что ему не хочется прекращать. Эта игра была первым контактом с человеком, который вызвал какие-либо чувства в бесчувственном восприятии демона. И весьма сильные. Это гораздо сильнее, чем похотливое влечение к телу. Вкус их подобен вкусу души, которую демон долго пестовал как свою потенциальную награду. Сильнее, чем игра. — Эй!.. Ты чего, Себастьян? — тревожно вскрикивает вмиг отрезвевший от сексуальных забав господин, прянув от своего дворецкого, голое тело которого медленно покрывается яркой, кислотной синевой. — Но, милорд… Вы же сказали, что сегодня будем играть до посинения, — виновато отвечает демон. — Мне уже можно снять повязку? — Да уж. Ты в своём репертуаре. Снимай, снимай… Господин облегченно усмехается. Демон снова видит его прежним: щуплый мальчишка с печально-вдумчивыми синими глазами. Тонкие, как прутики, лодыжки ещё дрожат после бурно снятого напряжения. В такие моменты он выглядит таким беззащитным перед огромным человеческим миром. Однако несколько минут назад держал демона на поводке. Если сей факт укрепит его веру в себя, что ж… Себастьян не против дать ему вдоволь накупаться в столь наивных иллюзиях. Только бы эти иллюзии случайным образом (ну что опять за вздор?) не стали былью. — Тебе не понравилась моя игра, Себастьян? — спрашивает Сиэль. Хмурится, настороженно вглядываясь в его лицо. — Нет, нет, милорд. Всё было прекрасно, — успокаивает тот. Заученный тон неприхотливого дворецкого. Никогда не выкажет недовольство, не покажет виду. — Не ври мне, Себастьян, — моментально подлавливает проницательный мальчишка. Резко шагает вплотную и недобро щурит зрячий глаз. — Я никогда не совру вам, — с настойчивостью своего хозяина повторяет Себастьян. Взгляд всегда прямой, глаза в глаза. — Но скажите мне… Люди играют в это, чтобы испытать свою истинную, скрытую ото всех сущность и побороть личные проблемы, выманив их на поверхность? Сиэль с безнадежностью в глазах шлёпает себя ладонью по лицу. — Что за ерунду ты выдумал? Конечно нет. Это просто… Просто разнообразие, вот и всё. Не надо выискивать скрытые смыслы там, где их нет. — Вы полагаете, что-то может происходить просто так, без каких-либо объяснений? — Да! — с раздражением отрезает Сиэль, не желая его слушать. — А теперь я хочу принять ванну. Себастьяну не нужно приказывать дважды. Один момент — и он одет, опрятен и готов исполнять очередное требование своего господина. Однако на пару секунд, осенённый блестящей мыслью, задерживается в дверях. — Прошу прощения, милорд, — хитро улыбается он вслед. — Я... я придумал немного другую игру для разнообразия. Уверен, вам очень понравится…