Записки дежурного врача

      

Глава 1

            Знаете сколько людей умирают в скорой помощи? До сорока процентов. У них не остается и шанса, пока стремя голову, дежурная машина несется по мокрым дорогам. Добраться до центральной больницы — ещё сложнее. Трафик здесь куда нагружение, чем в других точках. Но это было не главной проблемой неотложки. В ту ночь шёл ливень. Дождливая погода была чем-то обыденным здесь; тротуары толком не успевали высохнуть, не говоря уже об этой ежедневной серости. Обычно, перед дождем снижается атмосферное давление. И тогда, около половины нашего населения, чувствует головные боли. А всё из-за маленьких, почти тоньше иглы, сосудов, которые сужаются. Но у меня никогда не было с этим проблем. Просто мелодия дождя, так умело давившая на виски, вызывала в них раздражающую боль, и это — заставляло нервничать ещё больше. А затем, приходил климакс — и всё скопившееся внутри вытекало наружу. Да, слишком часто здесь шли дожди. Просохнуть здесь не успевал никто, какая же речь о нас? Когда мы открыли запечатанный ящик, беспощадно разорвав пленку, медные крышки заблестели в тусклом свете. Бельгийское пиво было нашим фаворитом, единогласно выбранным несколько лет назад. Домс. Звучит, как «дом», и чего-то роднее него, наверное, у меня давно уже не было. Мы тихо чокнулись, чтобы пена не разукрасила наши белые халаты.             — Кто делает такое скудное освещение? — пробурчал Бомгю. Мой однокашник. Он говорил без умолку, и знаете, я даже рад, что он выбрал кардинально другое направление от моего. Мы часто шутили, что помогаем совсем разным людям. Но врачом он и вправду был не плохим. По-крайней мере, намного приятнее тех, с которыми мне приходилось работать. От Бомгю привычно пахло хлоркой, и не так давно я понял, что мне даже нравится этот запах. Чувствуешь себя каким-то чистым, что-ли. (А может, я просто чувствовал себя жутко пьяным) В последнее время он любил собирать волосы в небольшой хвост. Шутя, я называл это хомячьим хвостиком, но спустя время — он стал больше походишь на крысиный. Бомгю редко оценивал мой юмор по достоинству.             — Только жмоты. За первый глоток у нас получалось выпить до трети от всей бутылки. Только из-за того, что оно было слишком холодным. Мы оставляли ящик под столом в личном кабинете Бомгю. По сравнению с теми, что были на втором этаже и выше — этот, конечно, выглядел самой настоящей каморкой. Зато летними днями места лучше просто не найти. Мне нравилось здесь, в частности, потому что вокруг не было ничего, кроме тишины.             — Слушай, у тебя есть смена в субботу? Может ну его, и загород?             — Нет, в субботу точно не могу. Пиво стрельнуло прям по вискам, и я сморщился так, будто к лицу приложили пакет со льдом.             — Только вчера утвердили график новых операций. У меня расписание на неделю вперед.             — И куда твои только торопятся, — он сделал ещё один глоток, полностью развалившись в своем кресле, — Вот мои уже не спешат. Он засмеялся. Тихо, хотя может намного громче. Как-то раз он уже говорил — атмосфера здесь совсем другая. Не хочется шуметь или громко радоваться. И дело вовсе не в страхе или в чем-то паранормальном. Это место просто не раздельно от тихого шепота. Бомгю работал в морге, и он был прав. Его пациенты больше никуда не спешили.             — Вот появятся у тебя семья и то, ради чего жить хочется, тогда и поймешь их.             — За это и выпьем.             — За что?             — За понимание. Он выставил свою бутылку вперед, будто на состязании по армрестлингу. Я же сидел на диване придвинутом к столу, и чтобы дотянутся до его угла — пришлось молча приподняться. Диван у него был самый чудесный; скорее всего, потому что и гостей на нём побывало не так уж и много. Бутылки вновь звонко стукнулись, напоминая бой китайского гонга.             — Кстати, что у тебя с врачом из кардиологии?             — Полное непонимание. Вздохнув, мы выпили во второй раз. Через холод наконец-то пробился тот самый вкус, который мы так любили. А за окном — всё льет и льет. Порой я замечал, что погода полностью совпадала с нашим внутренним настроением. Пока есть время спасать людей — на себя не остается почти ничего. Самые крошки, вроде тех, когда есть не больше часа выпить со своим лучшим другом. В последний раз мы сидели в баре на новый год. Бомгю шутил, что это звезды сошлись — ни у кого из нас не было смены. Но на самом деле, старшая сестра была безума от него, а я выбил заслуженный отпуск. Несколько лет подряд я заменял своих коллег в новогодние праздники, и теперь пришла моя очередь проникнутся этим зимним чудом. Но кроме рубашки, насквозь пропитанной бурбоном, проникнуться чем-то ещё оказалось сложнее. А следующий раз, когда мы снова соберемся у барной стойки, спрогнозировать было крайне трудно. И это я не любил больше всего. Я хотел предложить ему понедельник, но тихий скрип двери меня остановил.             — Доктор Кан, вы здесь?             — Здесь. Девушка поморщилась из-за слабого света, но разглядеть меня всё же смогла. Какая жалость для моего законченного рабочего дня.             — К нам привезли мужчину по неотложке.             — Который час?             — Пятнадцать минут первого.             — Моя смена закончилась пятнадцать минут назад, — я хотел уже вернуться к разговору, но она перебила меня во второй раз.             — Я же вижу, что вы меньше половины выпили. Вы очень нужны в операционной. Бомгю покачал головой, уже готовясь остановить меня, положив руку на колено. И сколько бы раз я ему не говорил «не колено, а плечо; плечо, Бомгю, я устал объясняться перед другими», он продолжал делать всё наоборот.             — Чья смена сегодня?             — Интерна. То есть, доктора Хюнина. Ну вы же знаете, начмед голову нам откусит, если узнает, что он сам оперирует. Нужен кто-то из опытных на подстраховке.             — Ты зовешь меня в качестве врача-консультанта? Не знал, что мы теперь как юристы. Не решаем проблемы, а только советуем. Ладно, — я встал, оставляя бутылку на краю стола, — Операционая готова?             — Вас уже ждут.             — Прости, Гю, с меня что-то покрепче в следующий раз.             — На тебе уже три бутылки ликёра. Он произнес это тихо, но я всё равно смог расслышать грусть в его голосе. Таковой и была наша работа. На тебе — ответственность за чужую жизнь и три бутылки Бейлиса. И ни один бог не простит тебе, если забудешь хотя бы одно из этого.

. . .

            — Кто он?             — Мужчина, пятьдесят два года. Он наблюдался не в нашей клинике. Девушка рядом со мной — дежурный врач скорой помощи.             — Симптомы?             — Выраженная головная боль. Врачи неотложки сказали, что на фоне повышенного артериального давления. Провозились больше получаса, и решили вести по скорой. А дороги сам знаешь… не лучшие сейчас. Она была совсем молоденькой. И термин «молодой» в медицине означал «чуть меньше тридцати». Мы работали вместе около двух лет, но пресекались не особо часто. А когда она всё-таки находила меня — это заканчивалось бессонной ночью для обоих. Любая операция нейрохирурга занимала не меньше трех часов.             — Что показало КТ*?             — Выявила субарахноидальное кровоизлияние в бассейне внутренней сонной артерии.             — С какой стороны?             — Справа. Мы остановились перед лифтом для медицинского персонала. Посмотрев на часы, которые я снова забыл снять по пути в операционную, я жутко боялся, что мы можем не успеть. Спешить для нас — было нормально. Главное прийти вовремя, а дальше выигрывай время сколько сможешь. Двери не торопясь открылись, но мы практически влетели через них.             — Аневризма головного мозга? Не факт. Но это первое, что пришло мне в голову. С собранным анамнезом было бы легче, но в первую очередь, дежурный хирург должен был исключить именно аневризму. Кай Камал Хюнин — было его именем. Доктор Хо нажала на кнопку четвертого этажа.             — Да. Разрыв крупной мешотчатой аневризмы в области бифуркации правой, средней мозговой артерии.             — Плохо. Что решили?             — Экстренное оперативное вмешательство. Клипирование, — она завязала высокий хвост, и её волосы, темного русого света, заблестели под ярким люминесцентным светом. Я будто из ада поднялся в рай. Слишком светло, — Что думаете?             — Всё правильно. Камал проходил интернатуру в моем отделении несколько лет назад. В его способностях я не сомневался, диагност из него вышел бы прекрасный. Но проблема в нашей медицине была в том, что добиться практики — становилось очень сложной задачей. Молодые специалисты имеют скудный опыт в операционной, работая как подмастерье у уважаемых профессоров. Сегодня ночью мне хотелось помочь хотя бы одному человеку, что подавал немалые надежды для нас всех.                    Было ещё одно место, где концентрация хлорки в разы выше, чем в морге. Операционный зал. Эту комнату больше всего боялись пациенты, но не меньше их волновались и доктора. Спустя время, конечно, ты привыкаешь к этому. Всё же, это работа была только твоим выбором. Встречаться с бригадой врачей — равносильно тому, как собраться в больничном кафетерии. В руках вместо скальпеля чашечка кофе, и главной задачей было вести себя естественно.             — Доктор Кан. За белыми дверями, вольно хоядщих вперед-назад, шло разделение на несколько зон. Наша зона — предоперационная. Медсестра, участвующая в сегодняшней операции, уже ждала с заготовленными бахилами и халатом. Мы называли их хозяйками; они готовили материалы и нас самих. Моя изношенная обувь оставалось такой же чистой, как и всегда, только благодаря им. И все мои привычки они тоже уже помнили наизусть. Сначала — медицинская шапка, за ней маска, и только потом сестра протягивала мне халат. Я не менял эту последовательность с первых дней своей практики.             — Всё готово, — доктор Хо стояла с поднятыми руками, уже надев перчатки. За стеклянной оградой можно было увидеть, что работа анестезиолога положило успешное начало. Отлично. Теперь требовалось перенять эстафету нашему младшему коллеге. Я уверенно кивнул, пропуская её вперед, и тихо прошептал:             — С богом. Медсестра протянула мои виниловые перчатки. Хотите второе сходство оперблока* и морга? Здесь так же тихо. Мы давно привыкли общаться кивками и короткими, сухими фразами. Ведь ближайшие несколько часов важнейшей деталью была концентрация. Отвлечься — стоило целой жизни. Когда Хюнин Кай увидел нас, я заметил как его глаза прищурились. Кротко кивнул, и заняв место анестезиолога, он ещё раз проверил зафиксированное положение головы. А затем, поднял голову к нам.             — Можем начинать. В этой тишине — мы все слышали, как он сглотнул вязкую слюну.             — Мужчина, пятьдесят два года, клипирование аневризмы, санация цистерн головного мозга, и обработка сосудов головного мозга спазмолитическими препаратами. Ну что ж, доктор Хюнин. Сегодня твои ассистенты доктор Хо и Кан Тэхён собственной персоной. Должно быть, такое могло присниться только в кошмаре. Но мы справимся. Ты справишься. Потому что другого выбора ни у кого из нас не было. Я ответил ему кивком, разрешая приступать к хирургическому вмешательству. Надеялся ли он, что я встану на его место — я не был уверен. Но его волнение можно было почувствовать на расстоянии меньше, чем вытянутой руки. Клипирование было сложной работой. Я бы, даже, сказал, что филигранной. И именно этого остерегались новички. Одно неправильное движение может грозить повреждением головного мозга, инвалидизацией и даже смертью. Да, ночь будет не из легких. Но и Хюнин Кай был не самым зеленым среди нас. Вдвоем мы точно сможем добиться положительной динамики на этом застолье.             — Не торопись, — мой голос через маску казался намного тише. Почти глухим. Но он замедлился сразу же после моих слов, — Если заденешь артерию, можешь спровоцировать новое кровотечение. При препаровки сильвиевой щели в самом деле была обнаружена крупная аневризма. Теперь же, ждали только мелочи — установить клипсу, которая пережмет её. Но это была настолько микроскопическая работа, что и в самом деле была размером с мелочью. Ещё через какое-то время Хюнин заговорил снова:             — Дифференцирую M1 и M2* сегменты средней мозговой артерии, — после длительной паузы одна из сестер промокнула его лицо мягким тампоном, — Устанавливаю клипсу на шейку аневризмы. После этого он, кажется, перестал дышать. Парадокс. Но даже в маске мы всё равно задерживали дыхание. Казалось, что это помогает сохранить безмятежность, и контролировать свои движения становилось в разы легче. Апогей концентрации в операционном зале. Ведь, весь остальной персонал затаивал дыхание вместе с хирургом.             — Перехожу к санации цистерн и обработке сосудов.             — Подожди, — мы на мгновение встретились глазами, — Надо убедиться, что в аневризматический мешке нет кровотока.             — Вскрываю мешок. Он продолжил работать с тем же спокойствием.             — Сосудорасширяющие препараты. Перехожу к обработке. Доктор Хо подтолкнула меня локтем, кивком указывая на выход. В целом, операцию нельзя было считать законченной, но самое сложное осталось позади. Хюнин Кая можно было поздравить с новым успехом. Наверное, это просто был своеобразный закон подлости в больничном мире. Когда старшие находились в оперблоке — всё проходило гладко, как по маслу. Но стоило молодому врачу работать самостоятельно — что-то обязательно шло не так. А может, наше присутствие, и в самом деле, приносило чувство уверенности. В подстраховке нуждался абсолютно каждый из нас. Операция длилась чуть больше трех часов. Без осложнений. Контрольное КТ назначено на завтра. Когда в зале зажегся свет, можно было увидеть каким бледным выглядело лицо оперирующего. Такое же побелевшее, как у человека под ним. Но оба будут жить. Я устало вздохнул, направляясь следом за медсестрой. Простоять на ногах ещё три часа после смены было хуже наказания. Спина жутко затекла, а несчастные два глотка пива выветрились безвозвратно. Да и Бомгю, наверное, давно ушел домой.             — Как вам ночь, доктор Кан?             — Самая ужасная, которая у меня только была с девушкой.             — Рада это слышать, — она с облегчением сняла тугую шапку, и ловко закинула в бак для утилизации. Эта часть тоже была моей любимой. Приносила самое большое удовольствие после утомительных часов работы. Я хотел подождать Кая, чтобы с гордостью пожать ему руку, но в голове неожиданно всплыл ещё один вопрос, не дававший мне покоя.             — Где старший нейрохирург?             — Не спрашивайте. Он куда-то торопился, и ушел, кажется, после десяти. До сих пор, видать, не вернулся.             — Сволочь.             — А я думал, что справился просто сногсшибательно. Хюнин Кай стянул маску на подбородок, смотря на нас покрасневшими глазами. Но его улыбка, которую мы все негласно считали за голливудскую, выдавала всю его радость. Он безумно гордился собой, и, хочу признать, мы тоже. Найти хорошего хирурга, как оказалось, было не самым простым делом. Я протянул ему руку, крепко сжимая его обмякшую ладонь. Выдохся. Вскоре выброс адреналина не оставит за собой и следа, и его будут ждать несколько ужасных часов дежурства. Повезет, если без эксцессов.             — Доктор Кан, разве сегодня ваша смена?             — Нет, но Юнджин решила меня подставить. Она ушла дальше всех, но несомненно слышала всё, что я говорил. Она впитывала чужие разговоры, как губка. Когда же она находила время на работу — все ещё оставалось загадкой для меня.             — Вы в ординаторскую?             — Да, заберу вещи и домой.             — Спасибо. За то, что присутствовали сегодня. Я слабо улыбнулся, похлопав его по плечу, и тоже вышел из предоперационной. Странно, а я ведь даже заметить не успел, как быстро он вырос. И это не столько про навыки, сколько про него в целом. Я помнил его зажатым студентом, скромно высказывающим мнение на пятиминутке. Но сегодня он расправил свои широкие плечи, взяв ход операции в собственные руки. Хюнин Кай был высоким, симпатичным парнем, который решил связать свою жизнь с микрохирургией. И мне жутко хотелось помочь ему с этим. Где-то глубоко в сердце я знал, что он станет отличным врачом.

…

      В половине четвертого я вышел через стеклянные двери главного входа. Рассвет не раньше, чем через два часа, и в свете уличных фонарей казалось, что вечер только наступает. Моя следующая смена начнется через двенадцать часов, и единственным желанием — было поскорее оказаться в теплой кровати. После дождя остался стойкий запах сырости. Петрикор. Этот запах назывался петрикор, но я не видел ни одного человека в здравом уме, который использовал бы это слово. Пахло мокрым тротуаром и скошенной травой. Рядом с больницей был небольшой сквер, с чистыми зелеными газонами, и многие родственники дожидались на облупленных скамейках хороших новостей, пока врачи пытались сделать всё возможное. Петрикор. Это слово засело в голове, но я абсолютно не мог связать его с дождем.             — Доктор Кан! Сначала, я подумал что мне показалось. Но голос чертовски походил на Хо Юнджин. Снова. Оборачиваться я не стал.             — Вы забыли часы. Она догнала меня у навеса над главным корпусом. Тонкими пальцами держала кожаный ремешок часов, явно запыхавшись, пока пыталась нагнать меня у выхода. А я, в свою очередь, забыл про них, как только снял.             — Надо же, доктор Чхве ещё не ушел, — Юнджин спрятала руки в карманы своего халата. На улице и правда было намного прохладнее.             — Может, дежурство? Я заметил его, как только вышел. Парковка была практически пуста. Всего-то три-четыре машины. Рядом с черной хондой стоял мужчина во врачебной одежде. Фонарей рядом не было, поэтому разглядеть чужое лицо было трудно, но и без этого я прекрасно знал кто этот человек. И даже мог поклясться, что он грустно улыбался, смотря на затянутое небо.             — Вроде нет. Последнее время он практически не уходит с работы. Может, что-то случилось?             — Мне-то откуда знать? Не бери в голову, он всегда был таким. Угрюмым. Я ещё раз поблагодарил её за часы, и удобнее подхватив сумку, зашагал по холодным лужам. За всё время Чхве Ёнджун ни разу не посмотрел на нас. Маленький огонёк между его пальцами тлел, и тонкая струя дыма поднималась высоко над головой. Он часто курил на парковке, запракинув голову, и вдыхая резкий аромат ночи. Порой, он и в жизни не замечал ничего, кроме самого себя. Но у каждого врача были свои особые привычки и традиции. Для него — это перекур после сложного пациента. Он курил ментол только после тяжелых случаев, и в кармане у него всегда лежала открытая пачка Parliament.