выдыбай, боже

Вадька заледенел, совсем замерз, когда с него спала горячка перевоплощения, и Савельич отдал ему полицейскую куртку, в которую мальчишка закутался, трясясь. Савельич остался в свитере с кусачим высоким воротом, вскинул на плечо двустволку, но настроение осталось таким же мрачным и тоскливым. Лаврентий постарался успокоиться, и ему вдруг стало чуть страшнее: объяснить нападения перевертышем было бы легко, однако теперь не понятно было, кого искать. Возвращаться никому не хотелось, а Вадька еще был слаб, но он сказал, что сначала надо все проверить. Он плелся с ними, тихо сопя, как будто мечтал о том, чтобы продолжить бежать на четырех лапах. Лаврентий сделал себе отметку на память: стоило поговорить с ним о том, что нельзя уходить в лес, забывать свою человеческую природу, какой бы искусительной ни была эта дикая сила. Вадька уткнулся взглядом в темную влажную землю; то ли злился, то ли смущался и не хотел выказывать свою вину. Он должен был рассказать — хотя бы для того, чтобы родной дядя не пошел на него с ружьем, но Лаврентий знал, насколько непримиримым и ехидным может быть его товарищ, который наверняка посмеялся бы только над Вадькой… Дерево перегораживало путь — пришлось сделать крюк, чтобы обойти. Это могла быть случайность, в конце концов, лес тут старый, дремучий, корни ослабели — тем более, весной земля повлажнела, они и выкорчевались. Но Лаврентий не верил в такие совпадения и счел, что это скорее предупреждение. Или попытка их задержать. Болото пахло гнилью — сильнее, чем в прошлый раз. Быть может, днем Лаврентий слишком сильно полагался на зрение, и лес был по-весеннему зеленым и ярким, отвлекающим, а теперь у него на нёбе оседала какая-то сладковатая гнильца, когда он вдыхал слишком глубоко. Лаврентий внимательно глядел себе под ноги: не хотелось бы провалиться в прогалину — мокро, неловко и шумно — или проглядеть момент, когда оттуда вынырнет какая-нибудь осклизлая тварь. Река всегда тревожила Лаврентия. Неведомый, чуждый мир, но там хотя бы была прозрачная живая вода, сладкоголосые смешливые русалки, забавные водяные чертики, которым никто не позволял баловаться. Болото, хотя и родственное место, невольно похожее, вызывало совсем не такие чувства: отсюда хотелось сбежать как можно скорее, отступить на твердую землю, которая никогда тебя не предаст. Лаврентий знал, что тут раньше тоже стояли дома — какое-то поселение, может быть, то, что было до Чудова, прародитель его. Иногда в болоте можно было неожиданно найти прогнившие доски, которые всплывали ненадежным мостком — мальчишка из деревни, Олег, подумал, что кто-то их перебросил специально, да так и навернулся в самую муть, благо, друзья его смогли выволочь. А то и обнаруживали железную проржавевшую наковальню или какую-нибудь кастрюлю. Насколько Лаврентий слышал, была в болоте и затонувшая церковь, сгинувшая вместе с теми домишками, но сравнивать ее даже с его старой, покосившейся церквушкой неверно: в те времена это был только дом с крестом на крыше, ничего больше. Никому не было дела до лесной глуши, да и под боком, в лесу, стоял женский монастырь. Не так давно Лаврентий бродил по заброшенным зданиям, заглядывал в узкие кельи, глядел на обвалившийся алтарь… От времени фрески начали облезать, и фантастические картины Апокалипсиса стерлись, обнажая изображения рогатой лесной богини, которой молились и приносили жертвы в закрытом монастыре. Они дошли до своих охранных камней и двинулись дальше. Лаврентий высвечивал фонарем дорогу, молясь, чтобы мшистый путь, пружинивший под ногами, не оказался вдруг обманкой, когда провалится под ним. Но за ним следовал Вадька, и шел он спокойно. Обычно инстинкты не подводили зверей, и на его чутье можно было положиться, но Лаврентию случалось видеть, как в болоте мучительно погибал олень, завязший в трясине. — Вон там, — неожиданно указал Вадька, и его голос показался загробным свистящим шепотом. Он скалился, подняв верхнюю губу, но обнажая только ровные человеческие зубы. Мазнув фонариком справа, Лаврентий сначала заколебался, хотел сказать, что Вадька с перепугу ошибся… Но потом понял, что там, посреди относительно твердой земли, стоит большой камень, удивительно похожий на те, которые он разрисовал защитными крестами. Большой, серьезный такой валун, покрытый ссохшейся тиной. Постаравшись вспомнить, Лаврентий не смог бы с уверенностью сказать, стоял он здесь раньше или нет. Он метил белой краской все валуны — от греха подальше, хуже не будет. Но этот пропустил. Хотя он и стоял вне гряды, толку от него… — Выплыл, что ли, — пробормотал Савельич. — Вот те раз… Сколько ж лет он под водой провел? Выплывали доски, всякие полые жестянки. Иногда по весне выносило что-то крупное, Лаврентий о таком слышал всего раз или два. Камень был слишком большим, угрожающе огромным, точно снаряд для катапульты. Лаврентий сообразил, что на эту мысль его натолкнуло то, так правильно обтесана глыба, словно над ней потрудились люди. Что-то привлекло его внимание, и Лаврентий подступил ближе. В неровном свете фонарика ему показалось, что зазубрины на камне складываются в какой-то рисунок, и он наклонил голову набок, чтобы лучше рассмотреть странную картинку. Поначалу Лаврентий принял их за руны — быть может, когда-то славянские племена, жившие в этом лесу, еще помнящем ту древность, тоже использовали эти камни для защиты поселений от недоброй силы?.. Но, чем дольше он вглядывался, тем очевиднее становилось, что с камня на него смотрит суровое лицо какого-то языческого божка с нахмуренными тяжелыми бровями и искривленным ртом. Темные провалы-выбоины глаз гипнотизировали. — Может, его и не вымыло, — сказал Лаврентий как-то отстраненно. — Может, его кто-то вытолкнул. Вадька непонимающе уставился на него: — Это как? Зачем? — Что если… под камнем кто-то был? — попробовал объяснить Лаврентий пришедшую ему мысль. — Я знаю, что иногда нечисть не убивали, а хоронили… упырей вот — прибитыми осиновым колом к гробу. Но некоторых и заживо. И вот… под камнем, под водой. — Говорят, тут раньше было не болото, а река, — вспомнил Савельич, — а потом с течением что-то случилось, вроде как, из-за старой плотины, которая к Ягодному дальше. Так и получилось у нас болото. Проточная вода останавливала нечисть, вот почему в прошлом люди селились поближе к реке. А утопить опасную тварь, с которой невозможно справиться, было простым решением. Лаврентий оглянулся на защитную гряду и заметил, что Савельич в мрачном молчании смотрит туда же — тоже гадая, не похоронены ли там, в глубине, какие-то сильные твари, которые только и мечтают, что вырваться на свободу… И как он, священник, ничего не разгадал, не увидел в полукруге камней ничего странного? Со странным Лаврентий в Чудово встречался едва ли не ежедневно, но мысль о том, что он так часто посещал древнюю темницу, не чувствуя таящегося зла, заставила сердце в волнении биться чаще. Он приложил руку к груди. — Если здесь и правда что-то проснулось и выбралось из-под камня, ничего удивительного, что кикиморы всякие всполошились, — рассудил Савельич, стараясь храбриться. — Шушера, вот и перепугались. — М-может, пойдем отсюда? — предложил Вадька. — Если оно не под камнем… Лаврентий тоже чувствовал себя неуютно, было холодно, поднялся ветер, и лес заговорил — то ли ему не нравилось, что по нему расхаживает что-то древнее и злое, то ли он сердился на людей, которые влезли туда, куда им не следовало. Пробираясь назад, за защиту гряды, Лаврентий протянул руку и коснулся ближайшего камня. Обычно он приходил сюда, когда солнце грело древние валуны, но и теперь, несмотря на глубокую ночь, камень был чуть тепловатый. Или это ему от ужаса мерещилось?.. — Стойте, вы слышали? — остановился Лаврентий. В ушах зазвенело. Участковый с племянником послушно остановились на самой границе, и лица у них были одинаково удивленные, такие похожие в бледном лунном свете. Но что-то тревожило слух, мучило, как надоедливый комар, и Лаврентий снова оглянулся на болото… Да так и застыл, не смог вздохнуть. — Лида… — прошептал Лаврентий, словно назвать ее по имени значило принять ее существование. Смириться с тем, что она явилась к нему. Сознание совсем рассеялось, поддаваясь душному, вязкому колдовству. Лаврентий подался вперед, уже чувствуя, как под ногами хлюпает мокрая земля. Лида улыбалась, стоя по колено в стылой темной воде, и ему казалось, что там совсем не глубоко — и она была рядом, такая же прекрасная и молодая, какой он ее запомнил, несмотря на долгие годы, проведенные в глуши… Она ничего не говорила, даже не звала, но и тихой усталой улыбки было довольно. Не оборачиваясь, Лаврентий осознавал, что ему кричат. Он не слушал, просто не мог думать ни о чем, кроме нежданно вернувшейся жены, вновь превратившись в того вдохновленного мальчишку, который обдирал соседские пионы во дворе, а потом несся на свидание, расплескивая яркие майские лужи… Он почти оказался в том времени, далеком и зыбком, как сказка. Счастливом. Боль вспыхнула в затылке, и Лаврентий почувствовал, что падает. *** — Юр? Юра, просыпайся, ебана рот! — голос был требовательным и скрипучим, как старое дерево. Лаврентий поморщился, уже чувствуя, как малейшее напряжение мышц отдается в затылке. Он не пил ничего крепче кофе слишком давно, чтобы помнить, как ощущается жестокое похмелье, однако подозревал, что на него напало именно оно. На него напал Савельич с любимой двустволкой, треснув его по голове без всяких уговоров и попыток утянуть с болота добром. Лаврентий медленно приподнялся, оглядываясь, вдохнув душный, какой-то прогорклый воздух, и неохотно подумал о том, что они вернулись в сторожку Еремея, ныне пустующую. За окном брезжил рассвет, неяркий, какой-то приглушенный. Савельич, уже повеселевший от того, что не убил единственного своего товарища, сидел за столом, и смотрел на него пристально, как лохматый филин. — Что вы видели? — спросил Лаврентий, невольно поморщившись от того, насколько громко и мучительно прозвучал его голос, отдавшись в голове. — Я… Я никогда не встречался с такими яркими видениями… — Там никого не было, только какая-то тень, — несмело сказал Вадька. Он сидел в углу, кутаясь в цветастое одеяло — от деревянных стен сторожки шел ночной холод. — От нее пахло гнилыми костями, кувшинками и тиной. У меня вся шерсть дыбом… Савельич мрачно зыркнул на него и ничего не сказал. Лаврентий заметил: вещи в доме раскиданы, словно что-то искали. — Эта тварь с болота пришла за ним, — пояснил Савельич. — Еремей что-то нашел. Что-то знал. Может быть, ему могло показаться, что привиделось по синьке, но… Лаврентий пошатнулся, добрел до стола и наклонился к жестяной кружке, принюхиваясь, но это была всего лишь вода, от которой немного пахло болотом. Он был не в том состоянии, чтобы отказываться, но все-таки Лаврентию подумалось, что неистребимый гнилостный запах будет преследовать его еще долго. — Хочешь — водярой залей, — безыскусно предложил участковый, и Лаврентий сообразил, что выговорил это вслух. Мысли сложно было удержать в голове. Бутылку водки он все же вытащил из небольшого холодильничка — чтобы прижать к голове, облегчить боль. Лаврентий, чуть не споткнувшись о завернувшийся советский ковер, побрел к двери, понимая, что задыхается в узком помещении. — Я тут, на крылечке, — слабо пообещал он, когда сердитый крик Савельича ударил в голову. — Никто меня не уволочет. — Вадь, сторожи! — огрызнулся Савельич. Участковый дал ему отдохнуть где-то полчаса, пока сам возился в сторожке, заново переворачивая все вверх дном — этот грохот Лаврентия даже успокаивал, пока он сидел на холодных ступенях и смотрел на темно-зеленые лесные макушки, поверх которых начинало голубеть небо. Картина была красивой — когда живешь в Чудово, чуть не каждое утро сожалеешь, что не умеешь рисовать, но сейчас Лаврентию хотелось взяться за краски по другой причине: чтобы не потерять бледный облик жены, вдруг вернувшейся к нему на болоте. Как жестока была эта игра с человеческим разумом… Разочаровавшись в поисках, на крыльцо к нему вышел Савельич, вытряхнул из куртки потрепанную пачку сигарет и закурил. Дымил он нечасто, носил больше для того, чтобы «налаживать контакты» — вовремя угостить какого-нибудь пропитого мужичка, чтобы тот поделился нужной информацией. Лаврентий никогда не пробовал, даже в прошлой жизни, несмотря на то, что ходил с университетскими друзьями в курилки — просто постоять и пообщаться… Перестал ходить, когда появилась Лида. — Оно показало тебе твою жену? — негромко спросил Савельич. Это была тема, на которую они никогда не разговаривали. Слишком личное, слишком чуждое. Несмотря на то, что Савельич иногда недобрым словом поминал свою бывшую ветреную жену, которая умудрилась уйти от него к аспиранту-геодезисту, проходившему практику неподалеку от Чудово, о Лиде они почти никогда не говорили. Все справлялись с горем по-разному. Савельич вот превратил свою историю в байку, которую можно затравить; возможно, свою работу он любил больше женщины, которую именовал не иначе как «сукой», и радовался, что теперь он может шататься по лесу сколько душе угодно, не выслушивая жалобы жены. — Я не думал, что это возможно… пробраться так глубоко. Прошло столько времени, я даже начинаю что-то забывать, — печально признался Лаврентий. — Человеческая память слабая. Но она была как настоящая! — Не знаю, я ничего не видел, — пожал плечами Савельич. — Ты уставился в болото и пошел топиться, и я знаю, что в таких случаях надо делать. Огреть по голове. Упокоить или успокоить — это уже детали. Лаврентий невольно усмехнулся. Он увидел, Вадька — почуял, но колдовство почему-то не добралось до участкового, словно Савельича защищал не какой-нибудь там крест, а барьер из прожженного цинизма. Оглянувшись назад, Лаврентий заметил, что Вадька продолжает рыться в ящичках стола, пытаясь найти у Еремея что-нибудь ценное — возможно, Савельич полагался на его вдруг обретенное чутье, потому и поручил племяннику это задание. Сквозь чуть мутноватое окошко Лаврентий увидел, как парень схватился за какую-то жестяную банку, открыл ее и скривился от отвращения — возможно, нашел какую-нибудь приманку вроде мотыля, Еремей-то был заядлым рыбаком… — Удивительно, как у простого парня, никогда не учившегося колдовству, получилось обратиться. Перевертыши, о которых я читал, сильные маги, — поделился Лаврентий. — Значит ли это, что магия… проснулась в лесу? Она больше, чем мы, чем все, что мы можем вообразить… — Или Вадька — гребаный талант, — проскрипел Савельич неодобрительно. — И куда мать смотрит… Лаврентий хотел заметить, что во время работы ответственность за Вадьку лежала как раз на плечах Савельича и он мог бы тоже что-то заметить, поговорить, успокоить… Но ссориться, когда рядом бродит что-то древнее и опасное, вовсе не хотелось, поэтому Лаврентий тоже вздохнул, разводя руками: — Все, что ни делается, к лучшему. Вадька не преступник, и это сейчас главное. — Да уж. Если я его арестую, работать будет некому, — хмыкнул Савельич. — Глупая херня. Если бы сразу признался, так мы бы прямиком на болото пошли, на перевертыша время не тратили… Ты хоть знаешь, что это может быть? На что мы охотимся? — Я же священник, а не инквизитор какой, — мягко напомнил Лаврентий. — Кажется мне, надо у стариков поспрашивать, может, они знают что о деревне и о том, как они там жили за заслоном. — Так то ж древность ебаная, никого с того времени не осталось. — Истории остаются. Савельич сердито цыкнул: он не любил туманные ответы и старые байки про нечисть. Их к делу, как говорится, не пришьешь, хотя в такой глуши никто не следил за его документацией — признаться, Лаврентий никогда не спрашивал, как и перед кем участковый отчитывался о тех делах, которые они проворачивали в основном под покровом ночи. *** Вадьку отослали домой с машиной — правда, Лаврентию показалось, что Савельич хотел попросту отправить его подальше, чтобы парень не мешался под ногами. Не стоило надеяться, что после того, как тайна Вадьки раскрылась, дядя станет относиться к нему чуточку лучше — кажется, теперь Савельич и вовсе не знал, как себя вести, потому по привычке огрызался и говорил тем бездушным раздраженным тоном, свойственным тем, у кого в руках оказалось немного власти: мелким чиновникам и вот таким вот участковым. Вздохнув, Лаврентий пошел к церкви. Он вымотался, и в голове еще ныло, но он знал, что им понадобится скорее выяснить, что за темная тварь выбралась из-под камня. Савельич увязался следом — он хотел пройтись по деревне и всех опросить. В другое время Лаврентий последовал бы за ним, однако сейчас чувствовал себя слишком разбитым и усталым. Он ничуть не сердился на Савельича — тот сделал все верно, куда хуже было бы, соскользни Лаврентий в воду. Может, он всего лишь закоченел бы в мокрой рясе и подхватил простуду, а может, оказался бы в лапах хищной твари, притаившейся на илистом дне. На его взгляд, Савельич не всегда помнил о разнице между допросом и беседой, а о затонувшей деревне и помнили только дряхлые старики, которым не понравился бы такой разговор. Кое-кто мог его и не пережить. Но Лаврентий остался в церкви, проспал несколько часов, забывшись беспокойно, к счастью, без видений. Потом он успел подмести в церкви, вытереть пыль с алтаря, подновил свечи… Мало кто их ставил, да и захаживали к нему не так часто. Со стены на него смотрели добрые глаза Христа; Вадькина фреска как раз подсохла, казалась не такой хрупкой, ненастоящей — словно бы она всегда здесь была. Его роспись удивительно вписывалась, сияя золотыми цветами. Лаврентий боялся, как бы Вадька теперь не застеснялся в церковь ходить, думая, что ему здесь не рады… Он вдруг вспомнил, какими испуганными глазами парень наблюдал за тем, как Савельич деловито забрасывал землей кикимору, и тяжело вздохнул. Лаврентий никогда не боялся нечисти так, чтобы ненавидеть ее. Даже самую дикую, кровожадную тварь можно было понять — если всмотреться чуть внимательнее. Он всегда пытался договориться, если была у них хоть крупица рассудка; это, уж конечно, не работало с восставшими заложными покойниками, ну чисто зомби из фильмов, или стихийными силами, вроде лесных духов, но он старался… Лаврентий представлял, что бедному Вадьке приходилось выслушивать от Савельича, который никогда никого не щадил и считал, будто отрубленная голова гарантированно избавляет от всех проблем. В тихой церкви звонок на мобильник раздался как-то громко и чужеродно, поэтому Лаврентий быстро ответил, словно кто-то здесь мог на него обидеться за то, что он не выключил звук. Присев на лавочку, он снова коснулся затылка, обмотанного бинтами. — Я вот что подумал, — начал Савельич, — ты когда-нибудь смотрел фильм, этот, который «Константин»? Про экзорциста. — Наверное, смотрел, — засомневался Лаврентий. Возможно, даже с женой… Он снова поморщился и прижал ладонь к голове. — Кажется, чтобы освятить воду, достаточно всего лишь крест в нее сунуть. Ты никогда не думал, что можешь провернуть такое с болотом? Раз — и все, нахуй. Поджарим эту тварь, да и дело с концом. — Это всего лишь художественный вымысел, — вздохнул Лаврентий. — В жизни так не работает. К тому же, я не уверен, что это существо связано с водой — я думаю, что река его сдерживала. Охраняла людей. — Ладно, — хмыкнул Савельич, шурша чем-то. — Значит, динамит тоже отменяется? — Динамит? — обреченно переспросил Лаврентий. — Глушить ее, как рыбу. Ладно, я понял, что это нам не подходит, — разочарованно протянул участковый. — Я поговорил с Марковичем. — Он в порядке? — Да что ему будет! — рассмеялся Савельич. — Ленин жив, и этому ничего не сделается. Правда, я ему сказал, чтобы с Вадькой больше не разговаривал — но этот старый дурень ничего сам не помнит, клянется, что ни на что малого не подбивал. — А про деревню? — осторожно подтолкнул Лаврентий, почувствовав, как в словах участкового пробивается искренняя злость. Возможно, ему не стоило жалеть человека, который оскорблял его каждый раз, как видел, с поистине революционным запалом, да еще грозил расстрелом, но Лаврентий примерно представлял, насколько болезненно может закончиться столкновение с Савельичем, — а ведь его участковый приложил по дружбе… — Никто ничего не знает про деревню, — проворчал Савельич. — Зато одна бабка, Агафья, сказала, что на старых камнях раньше приносили жертвы. По крайней мере, так ей говорили в детстве, чтобы там не играла. Может быть, это просто вранье, чтобы детишки не утопли в болоте. Но что-то в этом есть, согласись? Лаврентий с сомнением кивнул. Он тоже рисовал на камнях, но не кровью человеческих жертв, а обычной белой гуашью. Но он чувствовал что-то колдовское в этом месте — не обязательно злое, просто… сильное. Он представил тех тварей, чьи позвоночники были раздавлены огромными булыжниками, которые водрузили на плененные ужасы и окропили кровью жертв под ритуальные завывания. Изображение было настолько ярким, что он почувствовал ржавый запах крови, ощутил холод тогда еще чистой воды… — Нам нужно найти эту тварь, прежде чем она напала на еще кого-нибудь. — Не думаю, что мы сможем просто расклеить объявления в лесу. Если мы не знаем, где искать, это бесполезные блуждания в темноте… Но разве не странно, что за столько времени оно никак не проявило себя? Набирает силу? — от этих мыслей снова заныло в голове, и Лаврентий обреченно застонал. — Откуда мне знать, что у нее в башке… Но, знаешь, если так подумать, — участковый усмехнулся, — проснись я спустя несколько столетий, а то и тысячелетий, я бы совершенно нихера не понимал. «Может быть, оно и не злое, — подумал Лаврентий даже сочувственно. — Только напуганное и голодное». Вы же, возлюбите врагов ваших, делайте им добро, давайте взаймы, не рассчитывая на возврат, и будет вам награда великая, и будете вы сынами Всевышнего, ибо милостив Он даже к неблагодарным и злым. — Ты что-то сказал? — позвал Савельич. — Кажется, связь прервалась. — Да нет, ничего… Что-то опять сорвалось, послышался противный скрежет, напоминающий визг. Лаврентий отнял мобильник от уха, озадаченно посмотрел на экран. Связь в Чудово всегда оставляла желать лучшего, однако у Лаврентия ловило неплохо — местные шутили про божью помощь, но церковь всего лишь стояла на небольшом холме, чуть выше остальных домишек. Поднявшись, Лаврентий вышел на улицу, покрутился на месте, пытаясь вспомнить, откуда надежнее достает… — Иван, что там происходит? — строго спросил он, вслушиваясь в скрежет. — Ты где? — Да ничего, я в больничке, к Еремею вот заехал, он вроде получше себя чувствует, — слабо донесся до него голос, дробящийся на осколки; Лаврентий едва разбирал, что ему говорят. — Вдруг что расскажет о… Предложение оборвалось на полуслове, раздался какой-то крик, грохот, и Лаврентий пораженно уставился на телефон, как будто надеялся на экране, как на волшебном блюдце, рассмотреть, что случилось в сельской больнице… Но телефон обреченно потух, отражал только его испуганное лицо. Звонок уже сбросился, на следующий –торопливый, очень нервный — Савельич не ответил, и Лаврентий в волнении набрал Вадьку. — Да, он в Ягодное поехал, — раздался сонный голос. Видимо, ночные прогулки отнимали у него много сил, и Вадька еще медленно соображал, что-то бормотал в подушку: — А чего такое случилось? Дядь Ваня опять телефон забыл? Вот блин… — Нет, не забыл… — Лаврентий подумал, что не стоит тревожить Вадьку раньше времени — в конце концов, это могла быть ошибка связи… — Просто проверяю. Извини, что побеспокоил. Машину Савельич забрал с собой, значит, Вадька бы ему никак не помог — только больше всполошился бы. Потому Лаврентий схватил сумку, не разобранную с ночного похода, и кинулся в деревню, от всей души надеясь, что Петрович, частенько подвозивший его, не решил вдруг прокатиться на своей проржавевшей семерке до города.