ванильная белизна луны

Земо было любопытно играть с ним. Баки видел это в темноте его глаз и в паутине ресниц, залитых июльским солнцем. Внутренний дворик рижских апартаментов пропускал навязчивый свет сквозь кроны редких деревьев, поскрипывал ветхий деревянный столик под нажимом ручки, тихо шуршали страницы блокнота, родинки усеивали его шею и щёки, а влажные после душа волосы непослушно завивались, и Баки завидовал Стиву – Стив умел рисовать, он бы смог ухватить момент и протянуть его сквозь альбомный лист, будто пожёванную фотоплёнку через проектор. — Твой взгляд обжигает, как лёд, — Земо улыбнулся, ежась в порыве сырого, горячего ветра, поднял плечи и сгорбился, уперев локти в столешницу, — как если бы дождь выпал жидким азотом… Как если бы Баки было что скрывать в хмуром изгибе бровей и ходящих желваках, в рекалибровке тяжёлых металлических пластин увечной руки, в тенях под глазами, похожими на воды балтийского моря в разгар зимы; как если бы Баки мог это скрыть. — Не можешь говорить? — Гельмут щурился с уязвляющим лукавством, отворачивая покрасневшее лицо от солнца, а потом снова старательно писал, прилежный и педантичный. — Не мочь – не иметь способность, а я просто не хочу, — Баки нравилось грубить в ответ, выдыхая рычание сквозь суровый оскал. Белый волк, белый волк. Понимание пряталось в поджавшихся тонких губах и усталом дыхании, Гельмут не имел охоты или привычки спорить. — Не имею способности молчать, когда ты рядом, — он шёл ва-банк, отложив аккуратно письмо, и качался, как мальчишка, на стуле. — Хочу тебя ударить, — злился Баки, с грохотом слетая с просиженной скамьи. Земо, закрыв глаза, вкрадчиво шептал: — Бей. Он подставлял лицо, яблоневый румянец его щёк сбивал с толку, а костяшки пальцев, натёртые дюжинами дюжин лиц у Баки ныли от яростного желания погладить выбритую наголо кожу, и этот танец кружил их с середины промозглого февраля, сквозь март-апрель-май и первые искорки лета. Баки изнемогал, ворочался в плену футболки, обливаясь холодным потом в кошмарах снов, и никак не мог оставить за спиной кованную решётку и пару лестничных пролётов до витражных окон, бархатных диванов и щедрой на старый добрый скотч барной стойки. Там Земо умело заваривал чай, дул на обожженное кипятком запястье, в задумчивом настроении шуршал обёртками от турецких сладостей и молчанием гладил против шерсти, и даже острые уколы слов раздражали меньше – в эти моменты Баки подозревал себя в том, что ему не хватало Земо. Не хватало его голоса, тихого и тёплого, его ненавязчивой заботы, будто он это делал по старой и очень печальной привычке, прохладных кончиков его пальцев, когда их руки нечаянно соприкасались, и угнетающе справедливых монологов о богах среди простых смертных. Баки всегда было мало. Схватить за шею, вытрясти душу. Оставить следы на полотне его кожи и в колодцах расширенных зрачков, глубоко внутри, в его выжатой насухо душе, если душа не была романтической фантазией философов и богословов, потому что Баки порой казалось, что его души не существовало. Не было удавки-вины, не ревела сиренами совесть, сбежал обратно в Бруклин рассудок, иначе он бы не лежал на полу гостевой спальни, горячий от гладкости персидского ковра под смявшейся простыней, не искал бы трещины в высоком потолке, сквозь которые, может, проглядывали звёзды. Глупость, но приятная, согревающая грудь, как чашка вишнёвого чая, как взгляд немного дольше допустимого, оставленный на уголке кровати плед, потому что сырость пропитала стены и пол, въелась в них малахитовым налётом плесени. Рядом шептало море, разбивая пену о валуны и рисуя на песке, и Гельмут шептал на заковианском, сгорбившись под пледом на диване, когда забывался беспокойным сном. Пропитанный оправданной жестокостью, он перешагнул всякую грань в своих целях и средствах, он полностью слетел с катушек – это твердили в один голос все, кто знал, что Баки променял свой второй шанс на тёмную сторону луны и запах настоящего кофе поздними утрами, и Баки знал, что они были правы, и он знал, что рано или поздно уйдёт, но дни копились, как нанизанные на нить бусины, Баки дорожил каждым всё сильнее, отвращая себя от себя же этой чувственной дрожью в груди, когда Земо смотрел на него и когда его тихое, размеренное дыхание звучало рядом, разбивая гнетущую тишину.