псарня.

— ну так.. ты присоединяешься к нам? — филин подъезжает коленями прямо к голове. курильщик жмурится, голову поднимает. — нет. — говорит он, зевая. — тогда почему ездишь сюда постоянно? — вид у филина был нервозный. он жевал щеку изнутри, указательным пальцем дёргал заусенец. курильщик напрягается, ибо филин вовсе не таков обычно. — я.. с чёрным вижусь. мы состайниками ведь были... — нервозность передается невольно. в глазах филина читается то ли сигнал к побегу, то ли личное желание сбежать. только сейчас курильщик понимает, что стало тихо. слишком тихо. обернуться было страшно. к чему эти очевидные вопросы? — а, ам.. — филин взглядом бегает. курильщик прикидывает мысленно план побега, слишком уж это все настораживало. невольно вспоминался вид потрясенного чёрного, узнавшего, что псы сделали с крабом. рассказывать он тогда об этом не стал, но одного его напуганного взгляда было ясно, чтобы понять — псы страшны. настолько, что даже вожак их боится. но они ведь ничего не сделают близкому человеку вожака? они так боятся чёрного. — я тут вспомнил, меня сфинкс кажется ждёт, просил с починкой кроватей помочь. — курильщик тараторит, к коляске тянется, но кто-то предательски быстро подходит и укатывает её. поднять взгляд и посмотреть в глаза было страшно. он что-то сделал не так? — с каких пор у нас сфинкс кровати чинит? чем он это делает? — усмехаются откуда-то сверху. — граблями? — я.. мне пора. — курильщик в глаза филина пытается посмотреть, но тот уже отъезжает. чёрт черт черт. что ему делать? шестнадцать ходячих прямо сейчас у него за спиной, он успеет доползти до двери? или открыть её хотя бы? а может закричать и позвать кого-нибудь? — ну-ну, малыш, чего так замер? — лавр присаживсется на корточки, в глаза заглядывает. курильщик ладони на коленях сжимает, затаив дыхание. — мы просто поговорить хотим. не бойся. выслушаешь? — курильщик заторможенно кивает. — отлично. мы прекрасно видим, что ты делаешь с нашим вожаком. какой он весь нежненький с тобой. и, честно, я в полной прострации с твоей наглости. кто тебе позволил такое делать с нашим вожаком? постоянно сидеть у нас, не будучи частью нашей стаи, смотреть сверху вниз, словно ты какая-то жена короля. кто тебе право дал, ублюдина? — лавр за челюсть хватает, заставляя смотреть в глаза. — вожак у нас хороший. прекрасный. но стоит тебе появиться рядом, как он любую твою хуеву просьбу исполняет. сечешь о чем я? зажрался ты, малыш. то крысишь ему на нас, то жалуешься вечно. какого хуя? в доме и полгода не провел, а уже условия свои ставишь? курильщик бледный. теперь не чувствовались не только ноги, руки и тело отнимались следом. было плевать, что там говорил лавр, со второго предложения курильщик не слышал его. нужно просто согласиться и уйти целым. целым и невредимым. — я сделаю все, что скажете. — дрожащим голосом выпаливает курильщик, мысленно молясь о скором приходе чёрного. как он ворвется в спальню, наорет на всех, изобьет и унесёт его в четвертую, крепко прижав к себе. пожалуйста, пусть будет так, прямо сейчас, хотя бы сейчас, хотя бы.. — даже с чёрным расстанешься? — лавр шепчет на самое ухо, явно догадавшись, что его не слушают. курильщика словно бьют обухом по голове. — расстанешься и в этой жизни никогда больше с ним не за говоришь, не улыбнешься ему, не посмотришь даже. сделаешь это, эрик циммерман? — з-зачем? — курильщик поднимает растерянный взгляд. — можно я просто извинюсь? пожалуйста, я не знаю, что плохого я сделал, но я не хотел. я больше никогда к вам не зайду, ничего у него не попрошу, клянусь, но я не могу расстаться с ним. пожалуйста, ребята, нам же всего пара месяцев до выпуска, зачем все это? — я не ясно выразился? — лавр вскидывает брови, смотрит прямо в глаза, держа за подбородок. — расстанься с чёрным прямо сейчас, как он войдёт сюда. курильщик мотает головой, твердит, что не может, не сделает этого. было страшно даже представить взгляд чёрного при таком раскладе. адреналин бил в голову, сотни впивающихся в него пуговиц чувствовались едва ли не физически. — что, так нравится задницу подставлять? — курильщик чувствует, как его сжимают за волосы, тянут ужасно больно. — отъебись от нашего вожака и от нашей стаи. тебе здесь не место. — я не могу. — шипит курильщик, жмурясь. — если чёрный узнает - он вас не оставит так просто. — ребята, вы слышали? — лавр смеётся, волосы крепче сжимает и тянет за них вверх, разворачивая ко всем остальным лицом. курильщику кажется, их сотни. их было меньше двадцати. глазки-пуговки и пришитые улыбки, все смотрели на него. зачем они так? чёрный ведь всего лишь в душ, он ведь скоро совсем придёт. зачем они так? за что? — ребята, он нам угрожает! угрожает нашим же вожаком! ты что, думаешь, чёрный выберет тебя, а не нас? - лавр снова шепчет, так ужасно удушающе, что все внутри стягивалось узлом. — я не думаю. я уверен. курильщик язык кусает, сам на себя злится. идиот. придурок полоумный. нужно промолчать, затолкать свое тупое эго и заткнуться. — ах, ты уверен, да? — парень усмехается, а вслед за ним и остальные голоса, сидящие на кроватях и полу. курильщик пытается зацепиться взглядом за прыща, изжевавшего себе все ногти от нервов, но тот лишь прячется за остальными лицами, филин же остаётся сидеть позади. а всем остальным, кажется, весело до безумия. — он в любом случае выберет тебя, курильщик, да? — да. — он выберет его! — вы только послушаете, он такой влюблённый! — его! он правда думает, что его могут выбрать! крики разносились разными голосами, уставленными прямо на него. чувство собственной беспомощности, словно он черепаха на спине, сжирало изнутри. быть может согласиться на условия? сказать черному, потом все объяснить.. он ведь поверит, да? — я.. я согласен. — тараторит курильщик, чувствуя, как воздуха начинает не хватать. — я расстанусь, клянусь, только отпустите, прошу. пожалуйста, я все сделаю, клянусь, все. — э, нет, котенок. — маскит встаёт и, поправляя очки, подходит к курильщику. — за свои слова нужно отвечать. или ты уже сомневаешься в том, что он в любом случае выберет тебя? курильщик хмурится. в чем в чем, а в верности чёрного он не сомневался ни одной ебаной секунды. парень и сам не понимает как, но в одну секунду лицо маскита уже оказывается в крови от стёкол очков. — ублюдок! — все вскакивают с мест так резко, что кислород кончается с ещё большей силой, приходилось глотать его изо всех сил. лавр отпускает волосы, курильщик отползает назад, успевает даже слезть с кровати. кажется, никто и не думал торопиться, высокомерной улыбкой наблюдая за жалкими попытками колясника. но это не важно. главное дотянуться до коляски. схватить её, тогда будет проще, тогда можно будет хотя бы спрятаться, тогда... на ладонь наступает чья-то нога в шипастых ботинках. больно, до смерти больно. а ведь всего пара сантиметров до колеса. — хватайте. курильщик старается отбиваться, правда старается. машет руками, кусается, кричит, кому-то разбил нос. но, кажется, ничто не помогает, слишком быстро проносится дорога от кровати чёрного до чьей-то постели. мерзкой, вонючей и грязной. тошнота подступала к горлу, вместе с головной болью. — пожалуйста, умоляю, я всё сделаю, отпустите, клянусь. — курильщик не смотрит на лица. сверлит взглядом потолок, чувствуя, как всё внутри сжимается от страха. чёрный придёт, обязательно придёт, нужно просто потянуть время. — я расстанусь с ним, я куплю новые очки, прошу, я ничего не расскажу, только отпустите. — поздно, курильщик. — лавр усмехается и садится на край кровати. курильщика держат за руки по два человека, голову тоже кто-то держит. было мерзко. безумно мерзко. но от ладони, скользящей по бедру, было хуже. значительно хуже. крик вырывается сам собой, он пытается вырваться, выкрутиться, сделать хоть что-то. смех. они смеялись, крепче держа руки, запихивая в рот какую-то тряпку. смеялись, когда стягивали джинсы с мёртвых ног, когда намеренно вызывали эрекцию, когда били палками и линейками до крови по ногам, животу, груди. но это было терпимо. честно. было страшно, но вспоминая все это сейчас, курильщик невольно соглашается с тем, что это было терпимо. кошмар начался после того, как кто-то забежал и донёс, что чёрного не будет ещё около часа. черному, кажется, сказали, что курильщик уже не у них. эрик и сам не помнит. помнит лишь, что в тот момент было очень много чужого смеха и собственных глухих криков вместе с горьким привкусом тряпки. — ну, за час все успеют. — лавр усмехается, пересаживаясь на середину постели. эрик, уже уставший от слез, приподнимает голову. пускай бьёт. плевать. он это вытерпит. но лавр не бьёт. лавр расстегивает ширинку, ногу на плечо закидывает и ягодицы курильщика разводит, плюёт на руку и растирает по анусу, с удовольствием наблюдая за животным ужасом в чужих глазах. курильщик сжимается, крутится, было плевать на сдерживаемые руки, было плевать на все. он не позволит этого сделать, нет, не в этой жизни, никогда, чего бы это не стоило. стоило это нескольких пощёчин. таких, после которых кружится голова и все плывёт. а потом боль. резкая, пронзающая насквозь. слезы идут уже сами по себе, грудная клетка вздымается быстро. кислорода не было. вообще. курильщик кричит, горло сдавливало криком, он вновь крутится, ерзает, но за таз держат крепко. он ненавидит свои мёртвые ноги. ненавидел и ненавидеть будет, но сейчас сильнее всего. он ведь мог бы ударить ногой, прямо в лицо, разбить нос, сделать хоть что-то. но не может. а они только рады. они все смотрят. смеются. трогают. бьют. лавр начинает двигаться, делая боль невыносимой. опять трогают. тьма. чужие касания. пронзающая боль. вновь тьма. смех. голоса. теперь он на животе. болела спина. вновь боль и смех. тьма. болело сильнее обычного. кто-то держал за горло, кто-то за волосы. вновь тьма. прости, чёрный. он теперь часть этой мерзкой и грязной комнаты.