Новая жизнь

В маленьком городке, на Тисовой улице 4, была харчевня. Харчевню эту содержали люди, по имени Дурсли, муж и жена. В один весенний вечер у харчевни Дурслей стоял передок телеги. Передок этот состоял из массивной железной оси, которую поддерживали два огромных колеса. Под осью свисала полукругом толстая цепь. Середина цепи пускалась почти до земли. На этой цепи, словно на верёвочных качелях, сидел, смеявшись, маленький толстый мальчик. Ему было года два с половиной.Искусно завязанный платок предохранял его от падения. Он был одет были довольно мило и тепло. Глаза светились восторгом, довольно пухлые щёчки смеялись. У него волосы были русые, тёмные. Над его головой высился гигантский передок телеги, весь почерневший от ржавчины. Поблизости, на крылечке харчевни, сидела мать мальчика, женщина не слишком привлекательного вида. Она раскачивала ребенка с помощью длинной верёвки, привязанной к цепи, и, боясь, как бы он не упал, не сводила с него глаз. При каждом взмахе звенья отвратительной цепи издавали пронзительный скрежет, похожий на гневный окрик. Ребенок был в восторге. Мать раскачивала сына и фальшиво напевала. Поглощённая пением и созерцанием своего ребенка, она не слышала и не видела того, что происходило на улице. Между тем, когда она запела новый куплет романса, кто-то подошёл к ней, и вдруг почти над самым ухом она услышала слова: — Какой у вас хорошенький ребенок, сударыня! Мать обернулась. Перед ней в двух шагах стояла женщина в капюшоне. И у этой женщины тоже был маленький ребёнок; она держала его на руках. Кроме того, она несла довольно большой и, видимо, очень тяжёлый дорожный мешок. Её ребёнок был прелестнейшее создание. Это был мальчик двух-трёх лет. Изящностью наряда он смело мог бы поспорить с этим пухлым мальчиком ; поверх чепчика, отделанного кружевцем, на нем была надета тонкая полотняная косыночка; кофточка была обшита лентой. Из-под завернувшейся штанишек виднелись пухленькие белые и крепкие ножки. Цвет лица у него был чудесно розовый и здоровый. Щёчки похожи были на яблочки. О глазах ребенка трудно было сказать что-либо, кроме того, что они были, очевидно, очень большие и осенялись великолепными ресницами. Он спал. Что касается матери, то по поведению тела она казалась печальной. Её костюм выдавал в ней человека, который собирается снова стать крестьянкой. Она была молода. Красива ли? Возможно, но в таком наряде это было незаметно. Судя по выбившейся рыжей пряди, волосы у неё были очень густые, но они сурово прятались под капюшоном, некрасивым, плотным, завязанным под самым подбородком. Улыбка обнажает зубы, и вы любуетесь ими, если они красивы, но эта женщина не улыбалась. Глаза её, казалось, давно уже не просыхали от слёз. Она была бледна; у неё был усталый и немного болезненный вид; она смотрела на сына, заснувшего у неё на руках, тем особенным взглядом, какой бывает только у матери. Большой синий платок, сложенный косынкой, неуклюже спускался ей на спину. Её загорелые руки были покрыты веснушками, и кожа на исколотом иглой указательном пальце сильно огрубела; на ней была коричневая грубой шерсти накидка, бумажное платье и тяжёлые башмаки. Ей было двадцать два года, когда в это прекрасное весеннее утро она покинула свой дом, унося на руках своё дитя. Всякий, кто встретил бы на дороге эти два существа, проникся бы жалостью. У этой женщины не было в мире никого, кроме этого ребёнка, а у этого ребёнка не было в мире никого, кроме этой женщины. Когда она проходила мимо харчевни Дурслей, мальчик, с восторгом раскачивающийся на своей чудовищной качели, словно ослепил её, и она остановилась перед этим радостным видением. Эта картина очаровала эту мать. Она смотрела на, глубоко взволнованная. Малютка, несомненно, был счастлив. Она смотрела на них, восхищалась ими и была до того растрогана, что в тот момент, когда мать сделала передышку между двумя куплетами своей песенки, она не выдержала и сказала: — Какой он у вас хорошенький, сударыня! Даже самые свирепые существа смягчаются, когда хвалят их детёнышей. Мать подняла голову, поблагодарила и предложила прохожей присесть на скамье перед дверью; сама она сидела на пороге. Женщины разговорились. — Меня зовут госпожа Дурсль, — сказала мать упитанного малыша. — Мы с мужем держим этот трактир. Госпожа Дурсль была худощавая блондинка с лошадиными зубами и длинной шеей,плотная и грубоватая женщина. Она была ещё молода: пожалуй, не старше тридцати лет. Путешественница рассказала свою историю. Она работница. С работой стало туго, и вот она идёт искать её в другом месте, на родине. Из этого городка она вышла только сегодня утром, но так как ребёнка она несла на руках, то устала и села в проезжавший мимо дилижанс. Потом она опять брела пешком; правда, мальчик шел иногда ножками, но очень мало, — он ведь ещё такая крошка. Пришлось снова взять его на руки, и ее сокровище уснуло. Сказав это, она поцеловала свого сына таким горячим поцелуем, что разбудила. Мальчик открыл глаза, большие ярко-зелёные, миндалевидные, глаза, такие же, как у матери, рассмеялся и, несмотря на то, что мать удерживала его, соскользнул на землю. Вдруг он заметил пухлого мальчугана на качелях, круто остановился перед ним и даже высунул язык от восхищения. Мамаша Дурсль отвязала сына, сняла его с качелей и сказала: — Поиграйте вдвоем. Минуту спустя ребенок Дурсль уже играл вместе с гостем, роя ямки в земле и испытывая от этого громадное наслаждение. Этот гость оказался очень весёлым; он отыскал щепочку и, превратив её в лопатку, энергично копал ямку. Женщины продолжали беседу. — Как зовут вашу крошку? — Гарольд… — Сколько ему? — Скоро три. — Как моему. Между тем два мальчика сбились в кучку, позы их выражали сильное волнение и величайшее блаженство; произошло важное событие: из земли только что вылез толстый червяк, — сколько страха, и сколько счастья! Их ясные личики соприкасались. — Как быстро сходится эта детвора! — вскричала мамаша Дурсль.—Поглядеть на них, так можно поклясться, что это два брата! Это слово оказалось той искрой, которой, должно быть, и ждала другая мать. Она схватила худощавую блондинку за руку, впилась в неё взглядом и сказала: — Согласны вы оставить у себя моего ребёнка? Петунья сделала изумлённое движение, не означавшее ни согласия, ни отказа. Мать Гарри продолжала: — Видите ли, я не могу взять его с собой. Работа этого не позволяет. С ребёнком не найдёшь места. Они все такие чудные в наших краях. Это сам бог направил меня к вашему трактиру Когда я увидела вашего малютку, такого хорошенького, чистенького, такого довольного, сердце во мне так и перевернулось. Я подумала: «Вот хорошая мать». Да, да, пусть они будут как два брата. И к тому же я скоро вернусь за ним. Согласны вы оставить моего сына у себя? — Надо будет подумать, — ответила Дурсль. — Я буду платить по шесть франков в месяц. Тут чей-то мужской голос крикнул из харчевни: — Не меньше семи франков! И за полгода вперёд. — Шестью семь — сорок два, — сказала худощавая. — Я заплачу, — согласилась мать. — И сверх того пятнадцать франков на первоначальные расходы, — добавил мужской голос. — Всего пятьдесят семь франков, — сказала госпожа Дурсль, сопровождая свой подсчёт всё той же песенкой. — Я заплачу, — сказала мать, — у меня есть восемьдесят франков. Мне ещё хватит и на то, чтобы добраться до места. Конечно, если идти пешком. Там я начну работать, и как только скоплю немного денег, сейчас же вернусь сюда за моей дорогой крошкой. — Есть у мальчика одёжа? — раздался снова мужской голос. — Это мой муж, — сказала Дурсль. — Разумеется, есть. У него целый гардероб, у дорогой моей крошки. Я сразу догадалась, сударыня, что это ваш муж. И ещё какая одежда! Роскошная. Всего по дюжине. И шёлковые рубашки, как у настоящего лорда. Они здесь, в моём дорожном мешке. — Вам придётся отдать всё это, — опять послышался мужской голос. — А как же иначе! — удивилась мать.—Вот было бы странно, если б я оставила своего сына голым! Хозяин просунул голову в дверь. — Ладно, — сказал он. Сделка состоялась. Мать переночевала в трактире, отдала деньги и оставила ребёнка. Она снова завязала свой дорожный мешок, ставший совсем лёгким, когда из него были вынуты вещи, принадлежавших Гарольду она отправилась в путь, рассчитывая скоро вернуться. Такие разлуки с виду протекают спокойно, но они полны отчаяния. Старая соседка супругов Дурслей повстречалась на улице с этой матерью и, придя домой, сказала: — Я только что встретила женщину, которая так плакала, что просто сердце разрывалось. Когда мать Гарри ушла, муж сказал жене: — Теперь я заплачу сто десять франков по векселю, которому завтра срок. Мне как раз не хватало пятидесяти франков. Знаешь, ты устроила недурную мышеловку. — А ведь я и думать об этом не думала, — ответила жена. Дела харчевни шли плохо. Благодаря пятидесяти семи франкам путешественницы супругу Дурсль удалось вовремя уплатить долг. Через месяц им снова понадобились деньги; жена отвезла в город побольше и заложила в ломбарде гардероб Гарри, получив за него шестьдесят франков. Как только эта сумма была израсходована, Дурсли начали смотреть на мальчика так, словно он жил у них из милости, и стали обращаться с ним соответственным образом. У него не было теперь никакой одежды, и его стали одевать в старые штанишки и рубашонки быстро толстеющего младшего Дурсль, иначе говоря — в лохмотья. Кормили его объедками с общего стола, немного лучше, чем собаку, и немного хуже, чем кошку. Кстати сказать, собака и кошка были её постоянными сотрапезниками: Гарольд ел вместе с ними под столом из такой же, как у них, деревянной плошки. Мать Гарри, поселившаяся там, куда отправлялась , ежемесячно писала, или, вернее сказать, поручала писать, письма к Дурслям, спрашивала о своём ребёнке. Дурсли неизменно отвечали: «Гарри чувствует себя превосходно». Когда истекли первые шесть месяцев, мать прислала семь франков за седьмой и довольно аккуратно продолжала посылать деньги из месяца в месяц. Не прошло и года, как Дурсль сказал: — Можно подумать, что она облагодетельствовала нас! Что для нас значат её семь франков? И он написал ей, требуя двенадцать. Мать, которую Дурсли убедили, что её ребёнок счастлив и «растёт отлично», покорилась и стала присылать по двенадцати франков. Есть натуры, которые не могут любить одного человека без того, чтобы в то же самое время не питать ненависти к другому. Мамаша Дурсль страстно любила своего ребенка и поэтому возненавидела чужого. Как ни мало места занимал Гарольд в доме Дурслей, той всё казалось, что это место отнято у её ребенка и что мальчик ворует воздух, принадлежащий её сыну У этой женщины, как и у многих других, ей подобных, был в распоряжении ежедневный запас ласк, колотушек и брани. Без сомнения, не будь у неё Гарри, её собственный сын несмотря на всю нежность, которую она к нему питала, получал бы от всего этого свою долю; но чужак оказал ему услугу, приняв на себя все удары. Маленькому Дурслю доставался одни лишь ласки. Каждое движение Гарри навлекало на его голову град жестоких и незаслуженных наказаний. Бедный ребёнок ! Петунья Дурсль дурно обращалась с Гарольдом: сын её, Дадли,видя это, тоже стал обращаться с ним дурно. Прошёл год, потом другой. В деревне говорили: — Какие славные люди эти Дурсли! Сами небогаты, а воспитывают бедного мальчика, которого им подкинули! Все думали, что мать бросила Гарри. Между тем Дурсль потребовал пятнадцать франков в месяц. — Пусть лучше не выводит меня из терпения! — восклицал он. — Мне нужна прибавка. И мать стала платить по пятнадцати франков. С каждым годом ребёнок рос, и вместе с ним росло его горе. Пока Гарри была совсем маленьким, он был бессловесной жертвой другого ребенка и его друзей. Как только он немножко подрос, то есть едва достиг пятилетнего возраста, — он стал слугой в доме. — В пять лет! — скажут нам. — Да ведь это неправдоподобно! Увы, это верно. Гарри заставляли ходить за покупками, подметать комнаты, двор, улицу, мыть посуду, даже таскать тяжести. Дурсли тем более считали себя вправе поступать таким образом, что мать, по прежнему жившая неизвестно где, начала задерживать плату. Она задолжала за несколько месяцев. Если бы по истечении этих трёх лет мать Гарри вернулась , она бы ни за что не узнала своего ребёнка. Гарри, появившиеся в этом доме таким хорошеньким и милый, был теперь худ и бледен. Во всех его движениях чувствовалась насторожённость. — Он себе на уме! — говорили про него Дурс. Несправедливость сделала его угрюмым, а голод— худощавым. От него не осталось ничего, кроме прекрасных зелёных больших глаз, на которые было больно смотреть, потому что, будь они меньше, в них, казалось, не могло бы уместиться столько печали. Сердце разрывалось при виде него, которому не было ещё и шести лет, когда зимним утром, дрожа в старых дырявых обносках, с полными слёз глазами, он подметал улицу, еле удерживая огромную метлу в маленьких посиневших ручонках. Соседи его прозвали «Жаворонком». Народ называл так это маленькое созданьице, занимавшее не больше места, чем птичка, такое же трепещущее и пугливое, встававшее раньше всех в доме, да и во всей деревне, и выходившее на улицу или в поле задолго до восхода солнца. Только этот бедный жаворонок никогда не пел. Дурсль был крупный мясистый мужчина, у которого практически полностью отсутствовала шея, зато под носом росли очень длинные усы, — с этого начиналось присущее ему плутовство. Он весьма гордился тем, что пил вместе с возчиками. Никому никогда не удавалось напоить его до беспамятства. Он примерный семьянин, домосед, не пьёт, не курит и за своих домочадцев готов встать горой. Увы, весь этот набор прекрасных качеств портит узость мышления Вернона. Да ещё то, что к племяннику своей жены, сироте Гарри Поттеру, он относится не как к ребёнку, а как к врагу, которого вынужден терпеть в своём доме. Он носил блузу, а под блузой старый чёрный сюртук. Вернон старался произвести впечатление человека начитанного. Был краснобай и выдавал себя за учёного. Однако школьный учитель заметил, что разговор у него с «изъянцем». Счета проезжающим он составлял превосходно, но опытный глаз обнаружил бы в них иногда орфографические ошибки. Дурсль был скрытен, жаден,человек, совершенно лишённый воображения, ненавидящий всё экстравагантное и необычное, поэтому тётя Петуния нашла в нём родственную душу.Сверх того он был отъявленный мошенник. — Обязанность кабатчика, — говорил своей жене, — уметь продавать первому встречному еду, покой, свет, тепло, грязные простыни, блох, улыбки; останавливать прохожих, опустошать тощие кошельки и честно облегчать толстую мошну, почтительно предлагать приют путешествующей семье, содрать с мужчины, ощипать женщину, слупить с ребёнка; ставить в счёт окно открытое, окно закрытое, угол около очага, кресло, стул, табурет, скамейку, перину, матрац, охапку соломы; знать, насколько повреждают зеркало отражения гостей, и брать за это деньги и, чёрт подери, любым способом заставить путника платить за всё, даже за мух, которых проглотила его собака. Быть может, читатель с момента первого появления супруги Дурсль сохранил ещё некоторое воспоминание об этой женщине. Петунья одна делала всё по дому: стелила постели, убирала комнаты, мыла посуду, стряпала, — одним словом, была и грозой, и ясным днём, и домовым этого трактира. Её единственным слугой был Гарри: мышонок в услужении у слона.