Новая жизнь

Узкое лицо Петуньи, усеянное веснушками, похоже было на шумовку. Это был настоящий крючник, переодетый в женское платье. Эта женщина была ужасна; она любила только своих детей и боялась только своего мужа. Что же касается мужа, он мечтал об одном: разбогатеть. Этот мужчина и эта женщина были хитрость и злоба, сочетавшиеся браком; союз отвратительный и ужасный. Таковы были эти два существа Гарри находилась между ними, испытывая двойной гнёт. Муж и жена — каждый мучил его по-своему: Гарольда избивали до полусмерти — в этом виноват был муж; он ходил голодный — в этом виновата была жена. Гарольд носился вверх и вниз по лестнице, мыл, чистил, тёр, мел, бегал, выбивалась из сил, задыхся, передвигая тяжести и, как ни был тщедушен, выполнял самую тяжёлую работу. Ни капли жалости! Свирепая хозяйка, жестокий хозяин! Харчевня Дурслей была словно паутина, в которой запутался и бился Гарри. Это была муха в услужении у пауков. Несчастный ребёнок выносил всё и молчал. * * * В канун праздника несколько возчиков и странствующих торговцев сидело в низкой зале харчевни Дурслей вокруг стола, на котором горели четыре-пять свечей. Эта зала ничем не отличалась от залы любого кабачка: столы, оловянные жбаны, бутылки, пьяницы, курильщики, мало света, много шума. Кабатчица присматривала за ужином, поспевавшим в ярко пылавшей печи; супруг её пил с гостями, толкуя о политике. Гарольд сидел на своём обычном месте, на перекладине кухонного стола около очага. Одетый в лохмотья, в деревянных башмаках на босу ногу, он, при свете очага, вязал шерстяные носки для хозяйского ребенка. Под стульями играл котёнок. Из соседней комнаты доносились смех и болтовня звонких детских голосов: то были Дадли с его друзьями. Приехали ещё четыре путешественника. Гарри отдался печальным размышлениям; ему было только восемь лет, но он уже так много выстрадал, что в минуты горестной задумчивости казался маленьким старичком. Итак, Гарольд размышлял о том, что настала ночь, тёмная ночь, что ему, как на беду, неожиданно пришлось наполнить свежей водой все кувшины и графины в комнатах для новых постояльцев и что в кадке нет больше воды. Только одно соображение немного успокаивало его: в харчевне Дурслей редко пили воду. Страдающих жаждой здесь всегда было достаточно, но это была та жажда, которая охотнее взывает к жбану с вином, чем к кружке с водой. Если бы кому-нибудь вздумалось потребовать стакан воды вместо стакана вина, то такого гостя все сочли бы дикарём. И всё-таки было мгновение, когда мальчик испугался: тётка приподняла крышку одной из кастрюлек, в которой что-то кипело на очаге, потом схватила стакан, быстро подошла к кадке с водой и открыла кран. Ребёнок, подняв голову, следил за её движениями. Из крана потекла жиденькая струйка воды и наполнила стакан до половины. — Вот тебе и на! — проговорила хозяйка. — Воды больше нет. Мальчик затаил дыхание. — Ба, — продолжала она, рассматривая стакан, наполненный до половины, — хватит и этого. Гарри снова взялся за работу, но больше четверти часа ещё чувствовал, как сильно колотится в груди сжавшееся в комок сердце. Он считал каждую протекшую минуту и с нетерпением ждал, когда же наступит утро. Время от времени кто-нибудь из посетителей поглядывал в окно и восклицал: — Ну и тьма! В такую пору разве только кошкам по двору шататься. И, слыша это, Гарри дрожал от страха. Вдруг вошёл странствующий торговец, остановившийся в харчевне, и грубо крикнул: — Почему моя лошадь не поена? — Как не поена? Её поили, — ответила Петунья. — А я вам говорю нет, хозяйка! — возразил торговец. Гарри вылез из-под стола: — О сударь, право же, ваша лошадь напилась, она выпила ведро, полное ведро, я сам принес ей воды и даже разговаривал с ней. Это была неправда. Мальчик лгал. — Вот тоже выискался, сам от горшка два вершка, а наврал с целую гору! — воскликнул торговец. — Говорю тебе, негодный, лошадь не пила! Когда ей хочется пить, она по-особому фыркает. Я её повадки отлично знаю. Мальчик настаивал на своём и охрипшим от тоскливой тревоги голосом еле слышно повторял: — Пила, даже вволю пила. — Хватит! — гневно возразил торговец. — Ничего не пила. Сейчас же дать ей воды, и дело с концом! Гарри залез обратно под стол. — Что верно, то верно, — сказала трактирщица, — если скотина не поена, то её следует напоить. Она огляделась по сторонам: — Куда же девался мальчишка? Заглянув под стол, она разглядела Гарольда, он сидел забившись в противоположный угол, почти под самые ноги посетителей! — Ну-ка, вылезай! — крикнула она. Гарри выполз из своего убежища. — Ступай напои лошадь! — Но, — робко возразил Гарри, — ведь больше нет воды. Тетка настежь распахнула дверь на улицу: — Так беги принеси. Ну, живо! Гарольд понурил голову и взял пустое ведро, стоявшее в углу около очага. Ведро было больше его самого, мальчик мог бы свободно поместиться в нём. Трактирщица снова стала к очагу, зачерпнула деревянной ложкой похлёбку, кипевшую в кастрюле, отведала и проворчала: — Хватит ещё воды в роднике. Подумаешь, какое дело. Пошарив в ящике стола, где валялись вперемешку мелкие деньги, перец и чеснок, она добавила: — На обратном пути купишь в булочной большой хлеб. Вот тебе пятнадцать су. На Гарри была рубашка с боковым кармашком; он молча взял монету и сунул её в карман. С ведром в руке неподвижно стоял он перед распахнутой дверью, словно ждал, не придёт ли кто-нибудь на помощь. — Ну, пошёл живей! — крикнула трактирщица. Гарри выбежал. Дверь захлопнулась. Ряд будок, выстроившихся на открытом воздухе, начинался от церкви и доходил до харчевни Дурслей. Все будки были освещены. Зато ни одна звезда не светилась на небе. В будке, находившейся как раз против двери харчевни, торговали игрушками. Витрина её блистала мишурой, мелкими стекляшками и великолепными изделиями из жести. В первом ряду, на самом видном месте, торговец поместил огромного плюшевого медвежонка, наряженного в синий сарафанчик, с золотыми пуговицами, милого и с эмалевыми глазами. Весь день это чудо красовалось на витрине, к изумлению прохожих не старше десяти лет. Но во всём городке нашлось ни одной настолько богатой или расточительной матери, чтобы купить этого медвежонка своему ребёнку. Дадли и другие дети часами любовались ею, да и сам Гарри, правда украдкой, нет-нет, да и взглядывал на неё. Даже в ту минуту, когда Гарольд вышел с ведром в руке, мрачный и подавленный, он не мог удержаться, чтобы не посмотреть на дивного медвежонка, на этого «Мягколап», как он называл его. Бедное дитя замерло на месте. Мальчик ещё не видал этого медвежонка вблизи. Вся лавочка казалась ему дворцом, а плюшевый — сказочным видением. Это был восторг, великолепие, богатство, счастье, возникшее перед маленьким жалким существом, поверженным в нужду. Гарри понимал, какая пропасть отделяет его от Мягколапа. Он говорил себе, что надо быть королем или по меньшей мере принцем, чтобы играть такой вещью. Он любовался чудесным синем сарафанчиком, роскошной блестящей шерсткой и думал: «Какой счастливиц этот медведь» И мальчик не мог отвести глаз от волшебной лавки. Чем больше он смотрел, тем сильнее изумлялся. Он смотрел с таким восторгом, что забыл обо всём, даже о поручении, которое должен был выполнить. Внезапно грубый голос трактирщицы вернул его к действительности: — Как! Ты всё ещё тут торчишь, бездельник? Вот я тебе задам! Скажите, пожалуйста! Чего ему тут нужно? Погоди только у меня, паршивец! Схватив ведро, Гарри со всех ног помчался за водой. * * * Больше ребенок не глядел ни на одну витрину. Пока он шео по улице Хлебопёков, его путь освещали огни лавчонок, но вскоре последний свет крайней палатки потух. Бедный мальчик очутился в темноте. Им стал овладевать какой-то смутный страх, поэтому он на ходу изо всей силы громыхал дужкой ведра. Этот шум разгонял его одиночество. Чем дальше он продвигался, тем гуще становился мрак. На улицах не было ни души. Но всё же ему навстречу попалась женщина, которая остановилась и, глядя вслед, пробормотала сквозь зубы: «Куда это идёт такая крошка?» Потом, всмотревшись, женщина узнала Гарри. «Гляди-ка! — сказала она. — Да это же Жаворонок!» Таким образом он прошел по извилистым пустынным улицам, которыми заканчивался городок . Пока его путь лежал между домами или даже заборами, он шел довольно смело. От времени до времени сквозь щели ставен он видел отблеск свечи — то был свет, жизнь, там были люди, и это успокаивало его. Однако по мере того как он продвигался вперёд, он бессознательно замедлял шаг. Завернув за угол последнего дома, Гарольд остановился. Идти дальше последней лавочки было трудно: идти дальше последнего дома становилось уже невозможным. Городок Литтл Уингинг кончился, начинались поля. Тёмная и пустынная даль расстилалась перед ним. Безнадёжно глядел он в этот мрак, где никого больше не было, где хоронились звери. И вот он услыхал шаги зверей по траве и ясно увидел тени, шевелившиеся среди листьев деревьев. Тогда он схватил ведро; страх придал ему мужества. — Ладно! — воскликнул он. — Я ей скажу, что воды там больше не было. И он решительно повернул обратно. Но едва сделав сотню шагов, Гарри снова остановился. Теперь представилась ему тётка , отвратительная, страшная, со сверкающими от ярости глазами. Ребёнок беспомощно огляделся по сторонам. Что делать? Куда идти? Впереди — призрак хозяйки, позади—все духи тьмы и лесов. И он отступил перед хозяйкой. И вновь пустился бежать по дороге к роднику. Из деревни он выбежал бегом, в лес вбежал бегом, ни на что больше не глядя, ни к чему больше не прислушиваясь. Он только тогда замедлил бег, когда начал задыхаться, но и тут не остановился. Охваченный отчаянием, продолжал он свой путь. Он бежал, сдерживая рыдания. Ночной шум леса охватил его со всех сторон. Он больше ни о чём не думал, ничего не замечал. Беспредельная ночь глядела в глаза этому крошечному созданию. От опушки леса до родника было не больше семи-восьми минут ходьбы. Дорогу Гарольд знал, так как ходил по ней несколько раз в день. Он не глядел ни направо, ни налево, боясь увидеть что-нибудь страшное в ветвях деревьев или в кустарнике. Так он дошел до родника. Это было узкое природное углубление, размытое водой в глинистой почве, окружённое мхом, высокими травами и выложенное большими камнями. Из него с тихим журчанием вытекал ручеёк. Гарри даже не передохнул. Было очень темно, но он привык ходить за водой к этому роднику. Нащупав в темноте левой рукой молодой дубок, наклонившийся над ручьём и служивший ему обычно точкой опоры, он отыскал ветку, ухватился за неё, нагнулся и погрузил ведро в воду. Он был так возбужден, что силы его утроились. Нагибаясь над ручьём, он не заметил, как из кармашка его рубашки выскользнула монета и упала в воду. Гарри не видел и не слышал, как потонула монета. Он вытащил из ручья почти полное ведро и поставил его на траву. Тут он почувствовал, что изнемогает от усталости. Ему очень хотелось тотчас же идти обратно, но наполнить ведро стоило ему таких усилий, что он больше не мог сделать ни шагу. Ему необходимо было отдохнуть. Он опустился на траву и замер, присев на корточки. Гарри закрыл глаза, затем открыл их вновь. Рядом с ним в ведре колыхалась вода, разбегаясь кругами. Над его головой небо было затянуто тяжёлыми тёмными тучами. Холодный ветер дул с равнины. Мрачен был лес, не шелестели листья. Угрожающе топорщились огромные сучья. Чахлый, уродливый кустарник шуршал в прогалинах. Высокие травы, склоняясь, извивались под северным ветром, словно угри. Ветки терновника вытягивались, как вооружённые когтями длинные руки, старающиеся схватить добычу. Сухой вереск, гонимый ветром, быстро пролетал мимо, словно в ужасе спасаясь от чего-то. Вокруг расстилались унылые дали. Мальчик дрожал. Тогда, чтобы освободиться от страха, он принялся считать вслух: «Раз, два, три, четыре», и так до десяти, а затем опять сначала. Это помогло. Он ощутил холод. Руки его— он их замочил, черпая воду,—закоченели. Он встал. Страх вновь охватил его. Одна лишь мысль владел им— бежать, бежать без оглядки, через лес, через поля, к домам, к окнам, к зажжённым свечам. Его взгляд упал на ведро, стоявшее перед ним. И так сильна была боязнь перед родственниками, что он не осмелился убежать без ведра. Он ухватился обеими руками за дужку ведра и с трудом приподнял его. Так сделал он шагов двенадцать, но полное ведро было тяжёлым, он вынужден был опять поставить его на землю. Переведя дух, снова ухватился за дужку. На этот раз он шел дольше, но пришлось опять остановиться. Отдохнув несколько секунд, он продолжал путь. Гарри шел согнувшись, понурив голову, словно старик; тяжёлое ведро оттягивало и напрягало худенькие ручонки; железная дужка ведра леденила онемевшие пальцы. От времени до времени Гарольд останавливался, и каждый раз холодная вода выплёскивалась из ведра и обливала егл голые ноги. Это происходило в глубине леса, зимней ночью, вдали от людского взора. Мальчику было восемь лет. Гарри дышал с каким-то болезненным хрипом, рыдания сжимали его горло, но плакать он не смел — так сильно боялся он своих родственников даже издали. Он привык всегда и везде представлять их рядом с собой. Однако, идя очень медленно, он мало подвигался вперёд. Напрасно старался он сокращать стоянки и проходить как можно больше от одной до другой. С мучительной тревогой думал он о том, что потребуется больше часу, чтобы вернуться , и что мисс Дурсль опять прибьёт его. Эта тревога примешивалась к ужасу, который он испытывал, находясь один в лесу в ночную пору. Достигнув знакомого старого каштанового дерева, он остановился передохнуть в последний раз, на более длительный срок. Потом, собрав остаток сил, мужественно двинулся в путь. И всё же бедный ребёнок не мог удержаться, чтобы не застонать. В это мгновение он почувствовал, что ведро стало лёгким. Чья-то рука, показавшаяся ему огромной, схватила дужку ведра и легко приподняла его. Гарри вскинул голову. Высокая чёрная прямая фигура шагала рядом с ним в темноте. Это был мужчина, неслышно догнавший его. Человек молча взялся за дужку ведра, которое он нес. Мальчик не испугался. Человек заговорил.Голос его был тих и серьёзен: — Ребенок, твоя ноша слишком тяжела для тебя. Гарольд поднял голову и ответил: — Наверное, сударь. — Дай мне, — сказал он, — я понесу. Ребенок выпустил дужку ведра. Человек пошёл рядом. — Это действительно очень тяжело, — пробормотал он сквозь зубы. Затем спросил: — Сколько тебе лет? — Восемь лет, сударь. — И ты идёшь издалёка вот так? — От ручья, который в лесу. — А далеко тебе ещё идти? — Добрых четверть часа. Путник помолчал немного, потом вдруг спросил: — Значит, у тебя нет матери? — Я не знаю, — ответил мальчик. И прежде чем он успел вновь заговорить, он добавил: — Думаю, что нет. У других есть. А у меня нет. — И, помолчав, продолжал: — Наверно, никогда и не было. Человек остановился. Он поставил ведро на землю, наклонился и положил обе руки на плечи мальчика, стараясь в темноте разглядеть его лицо. Худенькое и жалкое личико Гарри смутно проступало в белесовато-сером свете неба. — Как тебя зовут? — Гарри.,- Прохожий вздрогнул. Он снова взглянул на него, затем снял свои руки с плеч ребенка, схватил ведро и зашагал вперёд. Немного погодя он снова спросил: — Кто же это послал тебя в такой поздний час за водой в лес? — Госпожа Дурсль. Незнакомец продолжал голосом, которому силился придать равнодушие, но который, однако, странно дрожал: — А чем эта госпожа Дурсль занимается? — Она моя хозяйка, — ответил Гарри. — Она содержит постоялый двор. — Постоялый двор? — переспросил путник.— Хорошо, там я и переночую сегодня. Проводи-ка меня. — А мы туда и идём, — ответил ребенок. Человек шёл довольно быстро. Но Гарольд легко поспевал за ним. Он больше не чувствовал усталости. Время от времени он посматривал на него с каким-то спокойствием, с каким-то невыразимым доверием.