act

Она протянула мне руку, которую я не знал как взять, и я сломал ей пальцы своим молчанием.

жутко громко & запредельно близко

Д. Фоер

— Давай, конечно, — говорит Кисаки. Шуджи на него не смотрит, но по интонации было похоже, что тот закатил глаза. Однако он этого не делал, Ханма не сомневался, поскольку за все эти годы идеально изучил повадки Кисаки и знал, что закатывать глаза — это не в его стиле. Иронию, сарказм или коварство он выражал только голосом и своеобразным изгибом губ. — Шутки шутишь, — улыбается Ханма. Кисаки не воспринимает его всерьёз. И Шуджи не удивляется, он понимает, что именно таким его видит свет — его даже прозвали Веселым Повесой. Но думать, что он считает также — невыносимо. От этой мысли становится еще хуже. — Очевидно, — соглашается Кисаки. На бледное лицо ложится тень улыбки — как солнце из — за тонкой пелены облаков — которая тут же гаснет. Вдруг он знает, что Ханма скрывает за маской? При этом Тетта никогда не заговорит об этом, не намекнет даже. По иронии судьбы, в этом они похожи: если Кисаки поймет, что стал объектом его страсти всерьёз, виду не подаст. — На днях день рождения этого Кейске, — Кисаки вспоминает рожицу такого же непослушного ребёнка, как Ханма, — пойдёшь? — Хочешь меня там видеть? — усмехается Шуджи, испытывая в своей душе неописуемое блаженное чувство. Пусть они и проводили много времени вместе — даже дружескими их отношения можно было назвать с трудом. Этому препятствовала какая — то необходимая иерархия власти и подчинения, хотя изначально такого не было. В серьезную минуту Тетта всегда нуждался в общении с Шуджи, но принимал решения единолично, непредсказуемо отвергая порой мудрые подсказки. — Ну, наверное, — вообще — то Кисаки не был склонен к сантиментам, — только не обольщайся собственной значимостью, её пока нет вообще. — Пока, — повторяет Ханма, блаженно улыбаясь. Спрятавшись за стеклами очков, Кисаки с интересом наблюдает за проходившими мимо людьми. Их немного. Кто — то из них беседовал, кто — то шел, мрачно потупивши глаза и погрузившись в тяжёлые мысли. «Зачем это все? Какой в этом смысл?» — думает он, тяжело вздыхает и подходит к скамейке. Неподалеку он замечает молодую женщину, прижавшуюся к своему мужчине, который обнимал ее и что — то оживленно рассказывал. Женщина заинтересованно слушала его, периодически радостно смеясь. «Зачем это все?» — в очередной раз думает Кисаки. Он тяжело садится на лавочку, откидывается на спинку и запрокидывает голову назад. Сумерки все больше сгущаются, и Тетта снимает очки, внутренне усмехнувшись тому, как нелепо он выглядит. Он трёт рукой припухшие глаза. Когда же он об этом вспоминает, становится уже поздно, и он с раздражением трёт глаза с большей интенсивностью. Затем снова откидывается на спинку лавочки, скрестив руки на груди и надувает губы. — Ну что опять не так? — Шуджи садится на корточки напротив. Тетта понимает, что часто бывает несправедливо груб с ним. Они познакомились ещё в младших классах. Мрачный неулыбчивый парень вызывал некоторую опаску со стороны сверстников. Он не участвовал в хулиганских вылазках. Он не боялся критики, но обязан был сделать всё идеально. Нередко такое обесценивание перерождается в синдром отличника, перфекционизм. Не заводил друзей и, казалось, вовсе не нуждался в общении с людьми. А Шуджи, напротив, любил большие компании, имел много друзей, но обычно был менее близок с ними, любил встречать новых людей. Он часто дрался с мальчишками старше себя — и всегда побеждал — носил галстук — бабочку и клетчатый школьный жилет. Он был довольно проблемным ребенком, но не любить его было невозможно. Только Кисаки мог повлиять на упрямого мальчишку. И только ему было позволено ругать его, утешать. Один только раз отказал ему в просьбе Ханма: — Пообещай, что больше не будешь драться, — Кисаки аккуратно промокал ему кровь под носом, — ты же хороший мальчик. — Нет, — возразил парнишка, перехватывая его руку и очень серьезно глядя ему в глаза, — если меня ударят, я буду бить в ответ. До последнего вздоха. Последние слова удивили тогда Кисаки. «До последнего вздоха» — звучит как клятва, как подведение черты под своими словами. — До последнего вдоха, — вспоминает Кисаки, невесело усмехнувшись, — ребёнок, — но не произносит вслух на тот случай, если произнесённое вдруг сбудется. Такое было вполне возможно и этого он боялся сильнее всего. Вместо этого Тетта смешно морщит нос: — Голова болит, — неутоленная страсть, гнев, злоба – у него болит от бурления чувств. Он вздыхает и, взяв лицо Шуджи в руки, поднимает его так, чтобы видеть его глаза, глаза самого лютого зверя, но в них он видит мысли и чувства, потребность в понимании, — все хорошо, не переживай.

Из крайности в крайность.

*** Третий день последнего месяца осени. Первое, что бросается в глаза, — это бардак, который не оставлял сомнений в том, что кто — то уж очень постарался, чтоб его устроить. Повсюду валялись вещи. Единственное, что сохранилось, — это открытая бутылка чего — то спиртного и два фужера, которые стояли на маленьком журнальном столике. — Позовёшь своего? — спокойно спрашивает Тора, отпивая глоток из дымчатого бокала. — Прибрался бы хоть, — Кейске поднимает вещи с пола, рассматривая их и небрежно выпуская из рук, на прежнее место. — И не подумаю, у меня дела, — Ханемия, набрав на телефоне чей — то номер, стал в ожидании мерить шагами комнату с бокалом, уже опустошенным наполовину, — приветик, мышка, хочешь отдохнуть? — удовлетворённый ответом, Ханемия рассмеялся и завершил вызов. Он довольно глянул на учинённый им же бардак. Порядок наводить не было сил, но зато вся работа была закончена. — Наводи порядок и жди гостей.