act

На пару они всё — таки успели, войдя в аудиторию, по старой привычке оставив или, по крайней мере, попытавшись оставить все свои личные неприятности и передряги за дверью. Огромная аудитория оказалась почти пустой. Только они и ботаники в первый рядах, которые сидели, ссутулившись и уткнувшись в толстенные книги. Что касалось преподавателя, по первому впечатлению он показался немного высокомерным. Было сложно объяснить, что во внешности этого взрослого мужчины отдавало надменностью: говорила ли об этом чуть приподнятая верхняя бровь, прямой ясный взгляд или чуть сжатые в тонкую полоску губы — но никто не решился бы ему перечить. Мужчина продолжал сидеть за столом и что — то писать, даже не удостоив вошедших взглядом. Когда прозвенел звонок, он как по команде поднялся, чтобы закрыть дверь, и застыл в удивлении, оглядывая почти пустую аудиторию. Звонок закончил свой перезвон, с коридора еще слышны были топот и голоса, которые, впрочем, тоже вскоре стихли. Преподаватель открыл было рот, разведя руки в стороны, но в следующую секунду в класс вошла одна женщина: немного сутулая, с приподнятыми плечами и сухим, уставшим лицом. Она, вероятно о чем-то задумалась, глядя строго в пол, даже когда заходила, но подняв голову, вздрогнула от неожиданности — подобной пустоты в аудитории, видимо, еще ни разу не наблюдалось за все ее пребывание. Они что — то оживленно обсуждали, изредка бросая взгляды на студентов. — Хорошо, если так, — подвёл итог преподаватель, — Но я не собираюсь тратить время: свое и этих людей. Мы начинаем лекцию, а остальные, в таком случае, пусть догоняют сами. Полтора часа — это невероятно мало, непозволительно — отставать от программы! Послышалась некоторая театральность в его тоне. Завуч же виновато поджала губы, хотя по взгляду отчетливо читалось полное безразличие. После ее ухода преподаватель начал лекцию хорошо поставленным звучным голосом. — Ну, — глаза Кейске ясные, карие, смотрели надменно и строго, — о чем хотел поговорить? — Я соскучился, — Чифую опускает голову на парту. Это не то. Не то, что он хотел сказать. И под партой накрывает ладонь капитана своей, но тот остаётся сидеть с каменным лицом, хотя прежде отвечал на прикосновение хотя бы тенью улыбки. — Если это все, — уточняет Кейске, отдергивая ладонь, — верни. Настолько непохожи. Ангел и демон. Тьма и свет. Чифую нравилось обо всех людях думать хорошо — до тех пор, пока человек не докажет, что не заслуживает такого отношения. Но сейчас он сам себя наказывает за то, в чем, по сути не виноват. Обвинять себя — это сродни грызть себя изнутри заживо. А от такого отношения остаются постоянно «кровоточащие раны», которые приводят к печальным последствиям. — Ну забери, — умильно хлопает глазками Мацуно. — У меня нет настроя играть в эти игры, — можно даже не сомневаться: все знают, когда он не в духе и по каким признакам можно определить его плохое настроение. Мацуно опускает уголки губ и обиженно отворачивается, разглядывая окно, за которым виднелись цветочные клумбы. Такой хорошенький. — Где? — устало выдыхает Баджи. Чифую молчит, даже не поворачивается. Он человек легкий и не совсем обидчивый. То есть обидчивый, но если выбирать между гордостью и Баджи, то он бы совершенно точно выбрал второе. Но не сейчас. — Бля, — Кейске же будучи сам абсолютно не обидчивым, сколько себя помнит, мучился от другого качества, прямо противоположного — от вспыльчивости. Он старался сдерживаться, даже когда злился, через силу стараясь говорить тихо, не позволяя себе повышать голос, даже когда на шее вздувались вены и глаза вспыхивали огнём, — Чифу, будь солнышком, — опускает руку, чтобы съехать с темы и попутно погладить упругую задницу, ища свой смартфон в его задних карманах, — отдай телефон. Чифую кривит точёный носик и пухлые губы, будто от души выведенные сочной красной помадой. В голове Кейске мелькает мысль, что он вовсе не против ещё разок увидеть эти губы на своём… однако тут же отдергивает себя — сперва действие, потом все остальное. — Что за правда? — наконец переходит к теме Мацуно, непосредственно связанной с проблемой. — Телефон, — уже трижды повторяет Кейске. Очевидно, правда не из приятных. В таком случае, был ли смысл выбирать действие? — Ты меня не слышишь? — Мацуно щёлкает пальцами перед его лицом, привлекая к себе внимание. Не выдержав шума, преподаватель просит покинуть аудиторию. И Мацуно сдаётся. Им не о чем говорить, не о чем спорить, потому что он выражает своё мнение, а Кейске — какое прикажут. — Да пошли вы, Баджи — сан, — злится Чифую, соблюдая, конечно, субординацию. Рассерженно кидает телефон на стол, у которого и без того экран разбит. В спешке собирает вещи и направляется к выходу. *** На улице уже вечереет, и они видят, как на зданиях включается ночная подсветка. В центре города они почти не бывают — нет надобности. Живут в отдельных блоках рабочих зон, там же и подрабатывают. Выходить за пределы своей зоны нет нужды, все, что требуется, ты можешь получить там внутри. Все на то и рассчитано — чтобы избежать лишних перемещений. Лишние перемещения — лишние проблемы. — Кис, а прикол, если б мы поменялись телами, — мечтательно произносит Шуджи, очевидно, вспомнив какой-то фантастический фильм. — Не называй меня так, — Кисаки чувствует себя ответственным за всех и немного теряется от официозности происходящего. Он разглядывает светящиеся окна зданий, ажурные фонари, какие-то огромные рекламные экраны, вывески, деревья, листва которых отражает накопленный за день свет. И большие, просто огромные красные, золотые, белые звезды на высотках. Центральная зона — что — то совсем отличное от того, что они привыкли видеть у себя в районе, тем более, после заката солнца. — Не, ты прикинь, я такой серьезный, в очках, — продолжает восхищаться Ханма, рассматривая сверху вниз и с детской непосредственностью не замечая, что последнего уже выморозило до состояния ледяной скульптуры, — как дед, короче. — Заткнись уже, — Тетта почти ничего не улавливает своим изможденным и перенервничавшим за день мозгом. Он как будто снижает подачу кислорода, чтобы гибернировать, оставаясь в сознании. Это позволит дожить до завтрашнего дня без срыва и нервного истощения. В глаза бросается что-то яркое впереди. Тетта приглядывается и понимает, что это освещенная фонарями огромная статуя. Чем ближе они приближались к ней, тем сложнее разглядеть ее — такая уж большая в длину. Гордость архитекторов. Кисаки никогда не испытывал по отношению к статуе ничего, кроме отвращения. — Нам ща надо походу поцеловаться, — звучит не очень романтично, но атмосфера, как считает Ханма, вполне располагает.