Куски человечности

Глаза у него, как скарабеи. Или чернильные кляксы. Чёрные-чёрные. Женя всё чаще ищет их взгляд в толпе одинаково-скучных одноклассников. Зачем сам не знает. Но когда находит, его крови щекотно, а сердце в смехе заходится. Имя у него придурошное и меж тем, сладкое. Евгений даже догадывается, что назвали его в честь одного из святых. У Коли О́сипова отец верующий. Такой… До усрачки верующий. Даже смешно. А мама стриптизёрша в каком-то затрапезном клубе. Коля даже с кем-то поцапаться по этому поводу успел. Потом ходил стыдливо пряча исцелованные ссадинами костяшки. А Женя на его губы разбитые смотрел и задыхался немного, представляя какие они на вкус. — Не нравишься ты мне, Трофимов — Коля всегда всё прямо говорит. Несмотря на тьму, взгляд его напоминает об отцовских воспоминаниях, перемешанных с собственным бредом. Свет там какой-то небесный. И Женю жжёт. Прижигает. А сердцу всё что-то смешно. — Значит, не будешь со мной дружить? — уточняет он, засматриваясь на брызги бледных веснушек на переносице. Шальная мысль проносится, что на икону Коля походит сильнее, чем какой-нибудь Иисус с обшарпанных фресок. Николай русую прядь за ухо заводит и плечом жмёт. — Не буду. Есть в тебе что-то… Странное. Жене обижаться, вроде, и не на что, но ключицу левую ломит. Живое и вечное напоминание об отце. — Жаль, — вздыхает он. И мир приобретает цвета и звуки. Стены — морщинки трещин, а за спиной одноклассника вырастают другие, имён которых Трофимов и не пытался запомнить. Потому что они все — мешанина голосов и лиц. Одинаковых и пресных. Только перед Колей ему неспокойно. И в землю слечь хочется. И всё это предательски-человеческое наружу лезет. Уродство, да и только. У Жени мама та ещё ведьма. В прямом смысле этого слова. У них по квартире лягушки скачут, а под потолком вечно какие-нибудь травы торчат. — Ты особенный, — напоминает она ему постоянно. Обычно после этих напоминаний следует предложении выпить крови какого-нибудь несчастного существа, павшего в жертву кретинских ритуалов. И Женя лишь фыркает. Ему не то противно, не то стыдно во все эти игры играть. Отец иногда по ночам в его голове разгуливает. Женя давно уже всё знает. И про казни Египетские, и про Гавриила, и про дожди из червяков, или что там… В общем, со всем этим успеется. Только тоска гадюкой сворачивается где-то там между ребёр, смех исподволь гася. Женя представляет, что Коли не станет. Совсем не станет. Исчезнет с этими своими веснушками, нотными завитушками, которые он вместо цифр в тетрадке рисует, и нравом резким, как нашатырь. Представляет так сильно, что висок обжигает какая-то гадость мокрая и веки наизнанку будто выворачивает. Вот не станет и всё. Умрёт или просто сгинет. На обратное надеяться не сто́ит. Женя уверен, что без глаз-жуков мир станет совсем тёмным.

__

И вообще-то его бесит, что из кучи людей, именно Коля от дружбы его отказывается. И вообще нос от него воротит. — Скажи, — спрашивает он у какой-то липнущей к нему девчонки. Липнет она к нему настойчиво. Грешно не поинтересоваться. — Я странный? Глаза у неё красивые, даже не глупые совсем, но ничего внутри не откликается. — Нет, — она смеётся и целует его. А Жене всё равно. И со скучной тусовки он уходит в одиночестве. Не гордом, а таком… Словом, позови его сейчас Коля на край света или псалмы какие-нибудь разучивать и дымом мерзким дышать ладана — согласится. В затылок дышит лупоглазая ночь, истоптанная светом косых фонарей. И недовольство отца награждает ключицу болью. А Жене всё равно. Он немного опьянён — цветущей сиренью под окнами хрущёвки и соловьиной трелью, и тем, что на жёлтом квадрате окна видит знакомый силуэт. И всё тогда утихает. Становится ненастоящим и безразличным. Пока окно не погружается в черноту. Трофимов знает, что комната у Коли небольшая, в углу стоит гитара с поцарапанным боком. Он иногда берёт её в руки и играет какие-нибудь полузабытые песни Nirvana или ещё чего смешнее — бегает пальцами по струнам, выуживая закрученные мелодии. Большая часть комнаты, конечно, отводится под старое, ещё пахнущее лаком, фортепиано «Красный октябрь». За ним Коля сидит весь очень серьёзный и насупленный, а руки будто отдельной жизнью живут. Женя бесплотным духом по его комнате околачивается. Сам не знает, как это происходит. Он видит, как среди ночи Осипов ищет листы с нотами, как то и дело замирает на месте, словно чувствуя чужое присутствие за спиной. — Совсем сбрендил, — усмехается он и садится за клавишные. Его голос — та самая райская трель. Как жаль, что Коля немногословен… Женя смотрит на слегка склонённую голову, на то, как из собранных в пучок волос вырывается несколько неровных прядей. Они смешно загибаются, касаясь худой шеи. Женя видит выступы позвонков и думает, что их легко переломить. Эта мысль его ужасает. Свет жёлтой лампочки вдруг начинает мигать. Треск смешивается с композицией Рахманинова, и чёрная воронка вытягивает Женю из «сна». Он открывает глаза в своей пахнущей пряным дымом комнате, и сердце его тошнотворно наполнено тоской.

___

— После пятого… Замолчи, Свиридов! — Анна Романовна ударяет ладонью по столу, глядя прямо на Жениного соседа по парте. — После пятого у нас концерт в актовом зале. В честь дня города… Нет, Маша, идут все. Жене не то что бы и охота куда-то идти. Но, возможно, он даже найдёт над чем посмеяться. Сборище придурков с нелепыми номерами — всяко лучше маминых друзей. Он неосознанно поправляет воротник водолазки и уставляется на свои пальцы. На секунду ему показалось, что его вены почернели. Концерт действительно оказывается смехотворным. Почти весь. Разумеется, когда на сцене появляется Николай О́сипов (его фамилию кричит прыщавый ведущий, ставя ударение не там, где нужно) — Женя даже садится ровнее. Его выбешивает, что вокруг все хихикают, шепчутся о своих пустяках и шуршат обёртками. Одной мыслью Евгений заставляет их всех заткнуться. Коля даже оборачивается, удивлённый тишине, но не сбивается, продолжая стучать по клавишам. Что-то звонкое и светлое льётся из-под его пальцев, воскрешая в уме июньские дожди. Наедине с собой Коля исполняет всегда что-то другое. Мрачное и холодное. Отчего Женя просыпается с чувством пока не обретённой потери. Когда он оканчивает выступление, тишина умирает. Осипов кидает ленивый поклон публике и ускользает в черноту закулисий. — Извините, — Женя поднимается на ноги. Он ловит Колю между выходом со сцены и неработающей концертной колонкой, в его руках невесть откуда берётся роза. Банальщина, но других цветов Женя не знает. — Это что ещё? — удивление на лице Осипова кажется даже обидным. — Это тебе. Классно играешь. Не то что бы я не слышал тебя до этого… Коля с апатичным видом принимает цветок и смеётся. — Где ты его взял? — он наклоняется к лепесткам и вновь усмехается. — Искусственный что ли? — С чего ты взял? — вот здесь действительно обиды не удержать. — Так не пахнет же. Женя чувствует, что покрывается следами мучительного стыда. Он не знал, что розы должны ещё и пахнуть. На кладбищах они, наверное, и впрямь не настоящие. Других подходящих цветов Женя не видел. «Вот же дурак», — сетует он. — Это сорт такой. — Ладно, спасибо, — улыбка всё ещё держится на губах Коли, но потом он приглядывается к Жене внимательнее, вновь опускает глаза к тёмно-розовым лепесткам… Сердце болезненно замирает, когда между бровей Коли ложится хмурая морщинка. — Чего тебе надо от меня? — Ничего, — Женя пятится, выжимая из себя ухмылку. — Просто ты… Ты классный… Вот. Недоверие мешается на лице Коли с растерянностью. В конце концов тот как-то устало кивает. — Спасибо. Он ещё мгновение смотрит на него своими черноземными глазищами. И Женя читает в них пресловутый приговор «Спасибо, но всё равно ты странный».

___

С майских каникул он возвращается со стойким подозрением, что от его волос несёт палеными костями и шерстью, а от рук звериной кровью. Женя чувствует себя растянутым во все стороны куском теста. — Чел, на тебе и лица нет, — Свиридов смотрит на него, раскачиваясь на стуле. — Пошли покурим? — Пойдём, — неожиданно для самого себя соглашается Трофимов. Они отправляются на задний двор. Там в закутке, где в кучу свалены сломанные стулья и куски парт, всегда всё пропитано дымом. — О, Колян, — Свиридов здоровается с одноклассником и весело тянет. — Курить здоровью вредить. И тут же зубами вытаскивает сигарету из пачки, затем передаёт её Жене. — Ты ж не куришь, Трофимов, — вдруг замечает Коля. И смотрит, будто ему есть дело какое. — Ну, теперь курю… — Никогда не поздно начать, — торжественным тоном подтверждает Свиридов, выдыхая дым с усмешкой. — А ты сегодня гласная мудрость народная или чё? — интересуется Осипов, ржавым гвоздём что-то ковыряя на стене. — Я вот курить начал, когда… — Когда узнал, чем мама занимается? — ляпнул Свиридов и тут же поднял ладони вверх. — Просто шутка. — Ха-ха, — уныло отозвался Коля. Продолжать оборванную фразу он не стал. А Женя, вроде, и не хотел настаивать, но интерес пересилил. К тому же, Свиридов так удачно свалил. — Да ничего важного я не хотел сказать, — Коля отбросил гвоздь. — Многие начинают курить, когда влюбляются, да? Трофимов закашлялся. Дым резью прошёлся по горлу. Но прикосновение чужих пальцев к его руке вмиг заставило утихнуть. Осипов забрал у него недокуренную сигарету и затянулся, вперив мерцающий сожалением взгляд куда-то в обшарпанные прогалы многоэтажек. — И кто же этот объект твоих воздыханий? — Так я тебе и скажу, — растянул губы в улыбке Коля. Дым стёк по ним, как вода. — Она удивительная. Женя тут же почувствовал себя дохленьким козлёнком. Даже в ответ словно проблеял, а не сказал: — Да, понимаю… Он тут же её представил. Всю такую клубнично-воздушную, с праздничным смехом и мечтательными взорами. Представил так сильно, что тут же на Колю и обиделся. Влюбился, конечно, влюбился. И находиться рядом с ним стало тошно. Будь Женя писателем, обязательно вплёл бы слово «мучительно». Без всяких изысканностей если — рядом с Осипов ему стало находиться хреново. И он сбежал. Надменный хохот отца разрывал череп, в горле царапалось сигаретное послевкусие, а перед глазами до сих пор маячили смолью измазанные глаза-жуки. Женя никогда в жизни не плакал. Теперь он знал, что слёзы солёные в книжках не ради красного словца. Действительно потому что такие.