Куски человечности

Отец говорит, что в его комнате бесовщина творится. Трясёт там кадилом, иконы по углам ставит, бормочет что-то под нос распевно. Колю от душного запаха ладана охватывает мигрень. Света, мама его, возвращается как обычно к тому времени, когда Коля уже шнурует кеды в прихожей. — Поговори с ним, — настойчиво просит он. — Или я, честное слово, свалю от вас нахрен. — Encore ça… Не выражайся, — просит мать, прислоняя ладонь ко лбу. Не слишком заинтересованно она спрашивает: — А что он опять учудил? — Да задрал уже мою комнату освящать, — Коля тычет рукавом толстовки ей под нос. — Вот! Весь уже как бабка какая-нибудь пахну. Светлана устало выдыхает. Она снимает высокие сапоги на каблуке и хрустит шеей. — Ладно, поговорю с ним. Ты только не дуйся, — её лицо вмиг меняется. — Там тебя мальчик какой-то ждёт у подъезда. Говорит, что встретиться должны были. — Какой ещё мальчик? — недоумённо переспрашивает Коля. Он тут же думает о Феде Свиридове. Не нужно было занимать у него сотку. — Светленький такой, — тянет Света. — С нервным лицом… Господи, может, больной какой-нибудь? — Пол школы у нас больные, — усмехается Осипов. Он быстро клюёт маму в пахнущую резким парфюмом щёку и выходит в гулкий, провонявший старой краской и чем-то похуже, подъезд. Он думает о словах матери. Уж не Павлов ли? А чего ему понадобилось встречать его как барышню кисейную? О том, что поджидать его мог никто иной как всезнающий и жутковатый Трофимов — этого ему и в голову не пришло. А тот стоит, мыльно улыбается ему и неловко прячет руки за спину. Хорошо, хоть без цветов. — О, светленький мальчик с нервным лицом! — на Колю неожиданно нападает веселье, и он подражает актёрам театра, драматично взмахивая руками. — Чего ты тут трёшься? По лицу Жени ползёт судорога непонимания. — Чего? — Что ты тут забыл, спрашиваю. Он терпит его вынужденную компанию по пути в школу лишь потому, что очень хочет разобраться в причинах подобного поведения. — Да я просто… — мямлит Трофимов. — Просто тебя вчера не было в школе. — Ну не было и не было, — он вообще-то на экзаменах в музыкалке был. — Тебе-то какое дело? — Люди смертны, — выдаёт нелепую фразу Женя. И неприязненно кривит губы. — И что хуже, внезапно смертны, — с ухмылкой продолжает Осипов, сам не помня кого процитировал. — К чему ты это ляпнул? Неужели думал, что я подох? — Не уверен, что тебе интересен ход моих мыслей, — бросив на него взгляд, отвечает Трофимов и тут же утыкается глазами в щербатый асфальт. — Ты прав, — легко соглашается Коля. — Но больше так не делай. Странно, но кажется, будто воздух вокруг них темнеет и сгущается, несмотря на смеющееся с раннего утра солнце. Женя бредёт всё так же опустив голову. Спутанные длинные волосы паклей жжёной лезут ему в лицо. Колю охватывает внезапное чувство не то уколовшей почём зря совести, не то какой-то жалости. Впрочем, разобраться в чувствах не выходит. Прямо перед ними на асфальт приземляется мёртвая птица. Глухое шмяканье эхом пульсирует в голове. Осипов кидает на Трофимова испуганный взгляд, но его лицо неожиданно спокойное. Словно ничего и не произошло. — Мой отец говорит, что когда птицы вот так падают, это не к добру, — зачем-то рассказывает Коля. — Но я впервые такое вижу. — Ты верующий? — Нет, — выдавливает Осипов, до сих пор впечатлённый увиденным. Даже смешно. Ну, птица дохлая упала. Бывает же? Даже бледная поганка Трофимов и бровью не повёл, а он тут распереживался. — Совсем-совсем не веришь? Даже в дьявола? — продолжал допытываться Женя. — Пф, нет, конечно. Ясное дело, что нет. Коля полез за сигаретой, поколебался, но предложил одну однокласснику. Тот лишь головой покачал, внимательно вглядываясь в него. Глаза у него голубые, но вязкие. Смотрит так, что дыхание перехватывает не в самом хорошем смысле. Кажется, что если тот их прикроет, то в мире станет на пару тонов светлее. — Забавно, — резюмирует Женя и вновь принимается сверлить взглядом землю. Коля не видит ничего забавного. Ему вообще наплевать, что там Трофимов думает. — А чего ты спросил? — спрашивает Осипов исподволь через некоторое время. — Сам что ли из верующих? Они уже плетутся через по-утреннему тихий двор. Слащаво пахнет черемухой. — Насчёт бога не знаю, но вот в дьявола я верю, — Женя судорожно натягивает на костлявые кисти рукава джинсовки. — Я его видел. — Завязывай с… Чем ты там упарываешься? В общем, завязывай. А то потом и с Иисусом будешь чаи распивать, и чёрт знает что. — Ха! — вдруг смеётся Трофимов. — Повёлся? Коля лишь фыркает. — Дурак ты. Почему-то хочется сказать так, как сказал бы непременно его отец: ну разве с такими вещами шутят? Но в проёме арки уже маячит облезлый зелёный забор школы. Коля ничего не говорит.

*

Когда вместо урока физкультуры их ведут в набивший за последние дни оскомину актовый зал — класс начинает трещать. — Не шумим, ребята, не шумим, — классная руководительница подозрительно нарядна. На отвороте пиджака красуется похожая на пятно от плесени брошь. Коля оглядывает одноклассников: творится что-то неладное. Их всех будто только что из стиральной машины достали. От обилия белого цвета рябит в глазах. Осипов хватает пружиной вышагивающего рядом Свиридова за локоть. — Слышь, Федя. А чё происходит? Тот останавливается, и его вечно дурашливые зелёные глаза лезут из орбит. Он присвистывает. Коля сжимает зубы, замечая на нём криво повязанный галстук и небрежно наброшенный на плечи пиджак поверх белой рубашки. — Тебе никто не сказал? Договорить он не успевает. В актовом зале подозрительно много каких-то ярких ламп, а среди них крутится радостный мужчина с фотоаппаратом на шее. Его улыбка вызывает тревогу. Треногий штатив — панику. На фоне прилизанных, светлых одноклассников Коля оказывается не единственным пожухлым пятном. Трофимов, верный своей любви к похоронным тонам тоже как-то не вписывается. Он гордо занимает отведённое ему фотографом место в углу на дальнем ряду. С Колей тот возится долго. — Нет-нет, возвращайся назад. Хотя нет, вставай-ка вот сюда. Так он оказывается плечом к плечу с Женей. От него пахнет бензином и чем-то травяным, кажется, полынью — странная смесь, от которой тут же начинает кружиться голова. — Идиотизм, — вырывается у Николая. Все эти групповые фотографии никогда не вызывали у него должного ажиотажа. Глядя на то, как девчонки поправляют волосы и передают друг другу зеркало — хочется фыркнуть. — Согласен, — скучающе поддакивает Трофимов. Он немного наклоняется ближе и шепчет: — Как думаешь, если во всём зале сейчас вырубят электричество, как этот додик отреагирует? — Не знаю, — жмёт плечом Коля, задевая его грудь. Тот хмыкает и выпрямляется. Одноклассники продолжают галдеть. Свиридов фривольно кладёт руку на плечо Митрохиной, но после замечания Анны Романовной тут же нехотя убирает. Фотограф хлопает в ладоши и подходит к штативу. — Смотрим в объектив и улыбаемся! Женя стоит неподвижно. По-прежнему слишком близко: Коля ярко ощущает его костлявый локоть. Несмотря на всё перечисленное его присутствие давит. Мысль об этом соскакивает, не дойдя до полноценного развития. С низким гулом выключается свет. Непроглядная темнота кажется слишком наполненной. И не только девчачьими криками и смешками храбрящихся. Тянет обернуться и убедиться, что за спиной точно никого нет. Коле чудится хриплое насмешливое дыхание, задевающее затылок. — Твою мать! Едрён батон! Ну какого… Извините. Реакция фотографа не заставляет себя долго ждать и вызывает у Трофимова гнусное хихиканье. Его слова медленно просачиваются в мозг. И раздумывая над случившимся, Осипов совсем забывает, где находится, и что происходит. Он не осознаёт, когда в помещение врывается обратно свет. Весь процесс съёмки Коля находится внутри своей головы, даже присутствие Трофимова ощущается как-то посредственно. Словно его и вовсе не существует. «Ерунда, — думает Коля. — Просто совпадение». Но когда под конец он оборачивается к однокласснику, тот мигом возвращает ему взгляд. Со всеми процентами. Душу вынимает. Коле впервые хочется помолиться. Он жалеет, что не помнит Отче наш наизусть.