Куски человечности

В церкви стоит полумрак, разрезанный островами света горящих свечей. Гулкие шаги разносятся по пустому залу. Эхо уплывает под округлый потолок. В груди ломит после долгого бега. Коля падает перед первым попавшимся иконостасом. Обхватывает голову руками. Он задыхается. Мысли лоскутами резаными опадают, и не хотят собраться ни во что целостное. Он думал, что Женя не слишком сильно от него отличается, что они могли бы вместе найти способ не сойти с ума. Что... Его вспыхнувший к нему интерес такой же нормальный, как чувства Свиридова к Маше. Надеялся, что отца ещё можно будет спасти. Но теперь что-то подсказывает: спасать там уже нечего. Коле кажется, что губы покрыты кровавой коркой. Он знает наверняка, что душа его воняет, источает ядовитые миазмы и вся в струпьях. Осквернена чужим прикосновением. Его это пугает. Коля боится. Того, что сгинет, как отец. И того, что след Женя оставил уже слишком значимый. Отравил, заразил чем-то тёмным. Тем, от чего хрен отмоешься. Мысли смолкают, когда Коля чувствует чужое присутствие. Он дёргается, вскакивая. Сердце вновь заходится в жутком скаче. Осипов натыкается на худую тень в чёрном. Священник. Кажется, он его видел уже, когда отец заставлял приходить сюда почти каждую неделю. Лицо всё-таки обжигает влагой. — Что случилось? — голос у священника тихий, спокойный. Так разговаривала психолог из прошлой школы. — Вы мне не поверите, — выдавливает из себя Осипов, торопливо вытирая слёзы. На ум приходит имя — Михаил. Так ведь его отец звал. В душе рождается чахлая надежда, что он сможет помочь. Потому что у него глаза добрые. И понимающие. Совсем не такие понимающие, как у Жени. Мысль о нём отдаёт скрежещущей болью. Такой, что холодно и жарко в груди разом становится. — Я влюбился. Лицо Михаила преображает улыбка. — Это ведь прекрасно. Умение любить нам дано богом, и… Коля надломлено усмехается и плюхается на ступени. — Вы не понимаете. Священник, подобрав рясу, осторожно усаживается рядом, Он смотрит на Колю с терпеливым ожиданием. Тот облизывает пересохшие губы. Ногти впиваются в сжавшуюся ладонь. — Я влюбился в антихриста. На самом деле он до конца и не уверен, что это настоящие чувства. Просто Женя ворвался в его жизнь, учинил кавардак, переставил все ноты в стане местами, исказил тональность. Внезапно, без всякого спросу. Коля сам себя винит. Слишком впечатлительный и влюбчивый. Дурак, одним словом. — Антихрист? — переспрашивает Михаил. — Это ведь не метафора, я правильно понимаю? Коля машет головой. Он хочет рассказать ему про отца, про мёртвую птицу, фокусы с цветами и ещё кучу всего. Не успевает. Его не начавшуюся речь прерывает хлопок входной двери. С шипением гаснут свечи, погружая на секунду церковь в полный мрак. Затем пламя возвращается, но только к нескольким. Коля тут же вскакивает, задевая один из подсвечников. В пятно пляшущего рыжего света выходит незнакомец. Он улыбается так приветливо, что любой продавец-консультант обзавидуется. — Нет, это не метафора! — радостно восклицает он и возздевает руки к небу. — И разве это не изумительно? Коля медленно скользит в сторону, стараясь даже не дышать. Он не может отвести взгляд от... От дьявола. Дьявола в чистом виде. Правда, от замусоленного в культуре образа у него только рога на голове. В остальном — человек. Красивый, как ангел. На улице, пожалуй, такого не встретишь. Вот только ангелы не смотрят так пристально-снисходительно и по краям их улыбок не стекается хищное выражение. Коля пытается вспомнить хотя бы самую простую молитву, но паникует, и извилины узлом вяжутся. Михаил подносит к губам крест и что-то шепчет, прикрыв глаза. Он не кажется испуганным, и это даёт лёгкое утешение. Может, в этих стенах нечистый и не способен сотворить ничего плохого... Коля не успевает и глазом моргнуть, как Дьявол оказывается прямо перед ним. — Поздно искать утешения в молитвах, — говорит он. — Ты не спасёшься. — Нет. Нет… Уйди, — бормочет Осипов, пятясь. Вдруг его кто-то хватает за руку и вкладывает в ладонь рукоять ножа. Михаил. Он кивает ему. Серые глаза блестят взволнованно. — Что? — смеётся Сатана, строя гримасы притворного ужаса. — Думаешь, меня можно сразить этим? Коля крепче перехватывает рукоять. Он косится на священника. — Ну же! — кричит тот. Дьявол продолжает смеяться. Так, что душу выворачивает. И Коля замахивается. В удивлённо выпученных глазах гаснут снежинки смеха. Глухой и тяжёлый удар о половицы. Горячая кровь ударяет в лицо, и на мгновение Осипов слепнет. Он вытирает глаза рукавом и отпускает нож. Коля нерешительно смотрит вниз, но дьявола там не оказывается. Опрокинутое навзничь тело явно принадлежит не ему. Осипов отрывает взгляд от белых запястьев, выглядывающих из-под чёрных рукавов рясы. — Нет... Ноги как-то сами надламываются. Коля падает рядом. Застывшие глаза Михаила устремлены куда-то наверх. Осипов вновь слышит этот резкий, густой смех. На этот раз совсем близко. Он чувствует как на плечо опускается острый подбородок. Как чужие пальцы почти нежно проводят по его волосам. — Это не мог… Это не я. Коля не может пошевелиться. Его ладони липкие. Влага на них медленно засыхает, противно стягивая кожу. Воздух, сонно пахнущий ладаном прорезает острая горечь железа. — Это не я, — повторяет Осипов. — Но ты это сделал, — шепчет Дьявол, а потом резко куда-то исчезает. Коля даже не уверен, что он вообще был. Он больше ни в чём не уверен. Ему страшно. Как никогда не было.

*

На похороны почти никто не пришёл. Женя застыл поодаль, чувствуя себя незваным гостем. В затылок впивался чужой взгляд, но и оборачиваться не нужно, чтобы понять кому он принадлежит. Над свежей могилой стояло три чёрных неловких силуэта. Женя не мог позволить себе приблизиться. Тишину оглушило беглым перезвоном колоколов. Звук, что когда-то внушал полноценное отвращение. Сейчас Трофимов ничего внутри не ощутил. С деревьев врассыпную бросились галки и вороны. Их встревоженные крики заполонили кладбище. Птицы закружили над захоронением, вынудив троицу разойтись. Будто выведя их из колдовского морока. Дождавшись, когда они уйдут достаточно далеко, Женя вышел из своего укрытия и приблизился к надгробию. В руках появилась дюжина роз. Жёлтых. Где-то он слышал, что это цвет скорби. С высоты рухнуло несколько птиц. Прямо в цветы. Даже в такой момент у Жени обязательно всё должно было пойти через чёртову задницу. Он вздохнул и, пересилив себя, уставился на столбик с фотографией. Странно, но вновь ничего внутри не ожило. Не оцарапало рёбра. Наверное, ничего в Жене уже и не осталось, кроме горстки едва тёплого пепла. Коля смотрел на него будто с удивлением. — Просто уходи, пожалуйста. Слова эти вновь впились в разум. Больше не принося боли. Только сухое осознание. Женя дёрнулся и отступил назад. Спиной ощутил присутствие отца. Его ладонь мягко сомкнулась на плече. — Как ты? Женя не ожидал получить этот вопрос. С трудом мог вспомнить, чтобы вообще кто-нибудь его об этом спрашивал. Он медленно развернулся, чтобы взглянуть отцу в лицо. К счастью, там не оказалось никакой театральной печали. Слабое утешение. — Это всё твоя вина, — спокойным тоном резюмировал Женя. — Я знаю. Трофимов слабо усмехнулся. А чего, он собственно, ожидал? Сцен слезливого покаяния? Точно нет. — Я тебя прикончу, — пообещал Женя и чуть подумав добавил: — Когда-нибудь. Отец улыбнулся и пожал плечами. — Звучит очаровательно... Не хочешь выпить?

*

Вереница лиц неизменно приводила к покрытому трещинами кафелю над одиноко торчащей раковиной ублюдочно голубого цвета. Предплечье тянуло от уколов. Голова ощущалась статично тяжёлым ведром, наполненным тухлой водой. Сосед поделился, что если вести себя хорошо, то дозировки станут человечными. — Даже ходить сможешь. Его внешность расплывается. Коля его слова зачем-то запоминает. Потом соседа куда-то переселяют, и палата кажется очень большой. Слишком молчаливой и холодной. Таблетки, что приносят три раза в день Коля прячет за щёку. Иногда к нему приходит мама. Под испуганными непонимающими глазами разводы черноты. Тонкие пальцы нервно комкают белые рукава хрустящего халата. Она ничего не говорит, и выждав какое-то время — уходит. Коля хотел бы рассказать ей правду. Но он сам в неё до конца не верит. Чаще чем мама является Свиридов. Читает стихи. То свои, то чужие. Оставляет сигареты и говорит, говорит, говорит… Осипову тошно. Он не понимает, зачем Федя пытается делать вид, что всё осталось как прежде. — Уродливые подсолнухи, — замечает тот однажды, указывая на картину. Единственную во всей палате. — Думаешь, за ними скрыта какая-то трагичная история? Коля думает, что это самые обычные подсолнухи, нарисованные как-нибудь голодным студентом. Федя уходит, и становится разом очень тихо и спокойно. Никто не пытается сделать перестановку (уродство же сплошное!), не цитирует Бальмонта и не флиртует с мрачными санитарками. Тишина пахнет ладаном. Она наполняется укоризненными взглядами святых и беспрерывным треском свечей. Коля вновь видит деревянные половицы, пропитанные тёмной влагой. Остановившиеся серые глаза. Воспоминания прокручиваются бесконечно много раз. Заставляют жалеть о выплюнутых таблетках. Потому что разум выворачивает сам себя. Невыносимо и омерзительно. Осипов хочет вылезти из кожи. Потом осознает, что ему это не поможет. О Жене он старается вообще не думать. И малодушно ждёт, когда тот наконец сделает… Всю эту мрачную антихристову хрень. Может, тогда весь этот кошмар закончится. Он приходит каким-то невнятным днём. За стенами льют дожди. Коле даже чудится отзвук гроз. Женя затаскивает в палату что-то болезненно тёмное. То, чего Осипов раньше так ярко не чувствовал. В и без того залитой тенями комнате становится совсем сумрачно. Кажется, что и Трофимов лепится из мрака и обломков света. С этими его несуразно большими глазами и острыми углами, из которых состоит его тело. — Мне жаль, — говорит он, опускаясь рядом с кроватью. От него пахнет дождём. С волос капает вода. Коля хмыкает. Женя отворачивается, зарываясь пальцами в волосы. Он мелко дрожит, словно от холода. Нечто внутри отзывчиво тянется, просит вытянуть руку, но Осипов не шевелится. — Прости, — голос Трофимова звучит надломленно. Сыпется, как пепел. Остывшая труха. — Я тебя не расслышал, — позволяет себе странную вольность Коля. Женя медленно поворачивается к нему. — Я сказал, прости меня, — его лицо блестит от слёз. Почти красиво. Испорченной, неправильной красотой. Коля сбегает взглядом ниже, где среди дурацких цепочек висит та самая бритва. Глупо. Он позволяет себе улыбку. — Можно посмотреть? — указывает пальцем, практически дотрагиваясь. Подвоха Трофимов не чувствует, тут же снимая с себя украшение трясущимися пальцами. Он вручает его со словами: — Она острая, так что… Не порежься. Какое нелепое проявление заботы. Коля усмехается, а потом притягивает Женю к себе за шею. Он впивается в его злосчастные губы злым поцелуем. Пачкает его губы золой не озвученных слов. Ненароком вбирает в себя горечь недавних слёз. Незаметно Коля прячет лезвие под подушку. — Не знал, что подобные тебе умеют плакать, — шепчет он, размыкая поцелуй. Женя тут же отстраняется. Растерянность сменяется проступившим недовольством. Светлые брови ломаются у переносицы. — Я вообще-то человек… Наполовину. — Отцовского в тебе явно больше. На мгновение в голубых глазах показывается чистое выражение отчаяния. И Коля находит в этом что-то приятное. — Слушай, — вдруг говорит Женя, делая вид, что не слышал ничего обидного. — Ты так и собираешься здесь тухнуть? Я могу помочь тебе сбежать. — Да? — изгибает бровь Осипов. — А что потом? Прятаться по подвалам остаток жизни? Будто только в этом вся проблема. — Нет, — супится Трофимов. — Я могу сделать так, что о тебе все забудут. О том, что якобы ты сделал. Коля смотрит на него поражённо, не понимая, как можно не видеть очевидного. — Будто ты не знаешь,… — он опускает взгляд. — Что это ничего не изменит. Дождь на улице смолк. Как давно? В палату вползают неуверенные проблески солнца. Женя вздыхает, собираясь ещё что-то возразить. Но слушать его больше нет сил. Как и терпеть его присутствие. — Просто уходи, пожалуйста. Женя касается его руки. Обжигает холодную кожу. Вынуждает поднять глаза и столкнуться с израненной надеждой, наполнившей голубые радужки. — Скажи, ты сможешь меня простить когда-нибудь? Коля не может сдержать тихого и нервного смеха. Он выдёргивает руку из захвата костлявых пальцев. — Нет. Трофимов отрывисто кивает. На его губах возникает пугающая кукольная улыбка. Он резко поднимается и не размениваясь на прощания, выметается прочь. Окончательно выползшее из-за туч солнце топит холодно-серую палату в жизнерадостных красках. Коля впитывает каждый блик уставшими глазами. Старается запомнить тучное лицо медсестры и плоские морды нарисованных подсолнухов. В голове стройной вязью вырисовывается «Отче наш». Коля прокручивает его, пока не становится тошно. Он впитывает в себя, пробивающийся через решётки свет заката. Лелеет каждую секунду и удар сердца. Потому что времени практически не остаётся. Сегодня ночью Коли не станет.

*

— Не видел Евгения? — спрашивает Анжела. Ей не очень удобно говорить. Она ненавидит спускаться в ад. Пускай и спускается только её астральное тело — на утро всё равно все кости ломит. Не молода она больше для таких трюков. Да и дышать здесь нечем. И пепла многовато. Люцифер делает вид, что его не застали врасплох. И бросив на неё короткий взгляд из-за плеча, продолжает любоваться своим отражением в зеркале. — Он занят. Хочет захватить мир и уничтожить человечество... И не только человечество. В его голосе проступают горделивые, самодовольные нотки. Анжела опускается в какое-то кресло. То мгновенно издаёт тяжёлый болезненный вздох. Дурацкое место. — Значит, план с этим мальчиком сработал? Люцифер поворачивается, заправив светлую прядь за ухо. Давшая цвет улыбка на его губах означает, что ответ утвердительный. — А ты сомневалась! — Слишком много переменных, — бормочет Трофимова. — Что, если мальчишка не стал бы себя убивать? — Я бы что-нибудь придумал… — отмахивается Дьявол. — Самое главное, что это сработало. И в очередной раз я убедился, что любовь и прочие куски человечности ничего хорошего в себе не содержат. В синих глазах проскальзывает пренебрежительная усмешка. За ней он точно прячет старые раны. Сказать ему об этом Анжела не решается. Люцифер быстро находит себе новое занятие в виде скрипки. Трофимова думает, что это явно затянется... Подтянутся души всяких Паганини и прочих. К музыке Люцифер уж очень неравнодушен. Она вспоминает, что ей пора, когда чувствует, что связь с телом слабеет. А оставаться здесь навсегда особого желания пока не возникло. Анжела подходит к Дьяволу, по-свойски поправляет ворот рубашки и смахивает с его плеч золу. — Придёшь в пятницу? — спрашивает она, собираясь выныривать. — У нас будет виски. И я подумала, вдруг ты захочешь отыграться… Люцифер бегло целует её куда-то в щёку. — Приду обязательно, — легко отзывается он и хитро улыбнувшись, добавляет: — Если, конечно, пятница наступит.