Куски человечности

Коля очнулся с туманом в странно-пустой голове и горечью во рту. Спокойствие ощущалось чужеродным и пустым. Партией фортепиано, сыгранной без педали. Он кое-как уселся, не сразу узнавая очертания собственной комнаты. Словно он вернулся в неё спустя десяток лет. Раздался быстрый стук в дверь, и тут же она приоткрылась. На пороге появилась мама. Обеспокоенное выражение на её лице сменилось облегчением. — Тебе уже лучше? — она покачала головой. — Ну и напугал ты меня, Николя́. Осипов слабо поморщился, но просить в очередной раз не называть его так не стал. Это показалось сущей мелочью. — Врач сказал, что это нервное истощение. Светлана замялась на пороге, но не дождавшись ничего в ответ, кроме ленивого пожатия плечами — спохватилась: — Тут к тебе пришли. Проходи, chérie, не стесняйся. С этими словами она посторонилась и практически втащила в комнату... Трофимова. Тот пробормотал что-то нечленораздельное, на что Света лишь отмахнулась. — Не буду мешать, — проговорила она и ретировалась. Коля неловко кашлянул. Словно извиняясь перед неожиданным гостем за всё разом. Поймав себя на глупых мыслях и попытке пригладить волосы — Осипов тут же накинул на себя самый невозмутимый вид из всех возможных. Женя перехватил предплечье другой рукой и уставился в сторону. — Хорошо, что ты здесь, — выдавил он. — Я... Думал, ты не здесь. Это вызвало у Коли невольный смешок. Он подтянулся к краю кровати и пошарил под матрасом. В руки попалась спасительная пачка. — А где мне ещё быть, гений? — спросил он глухо из-за сигареты во рту. Зажигалка никак не хотела выдавливать из себя пламя. — Чёрт. Он отбросил её в сторону. И неожиданно смог затянуться. Коля удивлённо посмотрел на подожжённый кончик сигареты. Подсчитывать странности больше не хотелось, поэтому Осипов решительно забил на это. — Значит... Ты в порядке? — спросил Трофимов неуверенно. Коля быстро кивнул. Машинально. Он выдохнул дым и взглянул на Женю. Тот тут же опустил голову и принялся безотчётно заламывать пальцы. — Нет, на самом деле давно уже нет, — неожиданно выдал Коля и добавил тише. — Но кому какое дело? В комнате повисла сизая завеса. Он поднялся, пошатнувшись. Два шага до окна показались путешествием на край света, из-за слабости и бегающих перед глазами чёрных точек. Свежий воздух ворвался вместе с птичьим чириканьем и криками детей во дворе. Осипов обернулся и вздрогнул. Женя незаметно подобрался ближе. — Мне не всё равно, — заявил он тихо. В голубых глазах по-дурацки отражалось небо. Стеклянная весна расплескалась вокруг угольного зрачка. Коля хотел бросить ему что-нибудь типичное, в его духе, из разряда "ты долбанный фрик, отвяжись от меня". Он выбросил окурок в окно и хлопнул Женю по плечу. — Спасибо. Тот ничего не ответил, только зарылся пальцами в свои белые пакли. Коля посмотрел на его локти и подумал, что такими самое то глаза высаживать. Он мотнул головой и схватил брошенную на стул куртку. — Не хочешь пошляться немного? — В смысле с тобой? — замерев, уточнил Женя. Осипов хмыкнул. Он не с первого раза попал в рукава. — Нет, блин, с моей мамой, — он захватил сигареты и направился к двери. — Идём? Трофимов неуверенно улыбнулся и кивнул.

*

В происходящее верится с трудом. И Женя никак не может отделаться от подозрений, что это всё шутки его отца. Наверняка и увиденное во время урока тоже его подстава... На кой хрен дьяволу заниматься подобным вопрос вторичный. Коля непривычно спокоен. Не хмурит брови и лишь изредка усмехается чему-то происходящему в его мыслях, в которые Трофимов запрещает себе залезать. — У меня чувство, что я схожу с ума, — неожиданно признаётся Осипов. Они бредут по безлюдной улице. Рядом шумит стройка. Костлявые шеи подъёмных кранов медленно рассекают темнеющее небо. — Всё началось с кошмаров, — продолжает Коля. — И мой отец... Он резко изменился. К горлу подступает тошнота. Женя прячет взгляд, разглядывая щербатую землю под ногами. — Может, оно и к лучшему? — спрашивает он как можно более беззаботным тоном. — Мой вот совсем не меняется... Как был подонком так и остался. Коля коротко смеётся. Потом замедляет шаг и вскидывает на Женю полный интереса взгляд. И от этого становится... Тепло и тревожно до головокружения. — А что бы ты сделал, заметив, что он внезапно перестал быть... подонком? Вообразить подобное тяжело. Легче представить, что дьявола вовсе никогда не существовало, а это бы означало... Что их всех тоже скорее всего не было. Женя замирает, не веря течению собственных мыслей. — Не знаю, — бормочет он. В чёрных глазах Коли плещется понимание. Он кивает и добавляет: — Вот и я о том же. Они выходят на заброшенный парк аттракционов. Обломки бетонного забора тесно изукрашены уличной живописью. Ветер разносит гулкий скрип ржавого колеса обозрения. Коля уверенно идёт дальше, пока ему на взгляд не попадается скамейка с обломанной спинкой. Он плюхается и достаёт сигареты. — Будешь? Женя соглашается, хотя ненавидит вкус дыма, обжигающего язык. Ему хочется немного стать ближе к Коле, хоть в чём-то разделить его сущность. Когда он наклоняется ближе, чтобы щёлкнуть зажигалкой, Женю мимолётно опаляет случайное прикосновение его пальцев. — Я теперь, кажется, понимаю, почему люди ударяются в веру, — отстранённо подмечает спустя две затяжки Осипов. Он смотрит на ободранную карусель и вновь подносит сигарету к губам. — Потому что когда происходит странная фигня, ты ищешь защиты у ещё более неправдободобной фигни, — быстро проговаривает он. Затем поворачивается к Трофимову. Взгляд Коли тяжелеет. Он пододвигается ближе, так, что его колено ударяется о Женино. — Когда ты говорил, что видел... Дьявола, — взволнованный голос Осипова рассыпается по тишине. — Ты ведь не шутил на самом деле, да? Трофимов выдыхает дым, отворачиваясь. Ладонь Коли неожиданно обрушивается ему на плечо, и он стискивает его, заставляя повернуться. — Я говорил правду, — признаётся Женя. — Ты... Веришь мне? Чёрные глаза опутывает смог задумчивости. Он не торопится убирать руку, и Жене остаётся только впитывать чувство тепла. — Кто ты? — вдруг интересуется Коля, медленно убирая ладонь. Прикосновение живёт дольше. Женя докуривает сигарету. — Не думал, что ты жалуешься на память, — вяло усмехается он. Колю подобный ответ не устраивает, о чём он не стесняется заявить. — Я чувствую, что с тобой что-то не так. Порыв ветра сметает его волосы, так, что они падают на глаза. Но Женя всё равно чувствует на себе его пристальный жгучий взгляд. — Прости, — он поднимается. — Но я не могу... Не хочу, чтобы ты это знал. На самом деле хочет. И признаться во всём, увидеть, как в тёмных радужках рождается праведная ненависть. И боится. Потому что ничего тогда стоящего в жизни Жени не останется. Но Коля порывается ему на встречу и хватает за рукав куртки, не давая уйти. И Женя замирает, хотя легко мог бы провернуть очередной трюк и испариться. Если бы действительно хотел уйти. — Я пойму, — уверяет Коля. — Нет, серьёзно. Если ты сатанист там или вроде того, это нормально... Ну, не очень нормально, но... Он смеётся сам над собой и разжимает пальцы. — Извини. Говорю же, с ума схожу... — россыпь веснушек тонет в набежавшем на его щёки румянце. — Я много думал о тебе. Пытался понять. Коля смолкает, ломает улыбку напополам. Жене башню сносит. Он сокращает оставшееся между ними расстояние и заключает весь этот румянец, и смех, и веснушки — в ладони. Коля замирает. Завороженно. Как человек, что наблюдает за пожаром со стороны. Женя мягко касается его губ своими. У Коли те мягкие и дымом до этого обцелованные. Но горечь неимоверно пьянит. Трофимов ловит сбившееся дыхание. По спине торопливо сползает змейка мурашек. И сердце больно-больно сжимается, когда Осипов подаётся навстречу. Его пальцы — чистая музыка — глиссандо рассыпаются по шее. Беспокойно путаются в волосах. Из памяти Жени смываются три шестёрки под его ключицей. И пронизывающий взгляд отца. И куски чужой плоти, что выскальзывали из пальцев.. Забывается с мамиными шабашами, козлиными головами в центре пентаграмм и холодными ветрами ада. Коля не целует, а пробует, медленно стекая всё ближе. Вырывая воздух из лёгких. Женю всего внутри ошпаривает от осознания происходящего. А он ведь собирался держаться подальше... Достойная аплодисментов попытка. Впрочем, как и её смехотворный провал. Его словно отшвыривает в сторону — так оно ощущается. На самом деле Трофимов делает лишь крохотный шаг назад и размыкает руки. Он смотрит на так и не оправившегося от удивления Колю. В горле пересыхает, но слова всё равно выскакивают с неожиданной лёгкостью. — Я его сын. Осипов непонимающе хмурится. Потом трясёт головой. — Чей? И Жене ничего не остаётся, кроме как вытащить остаток правды на поверхность. — Сатаны. Незаметно подступила темнота. Смазала очертания разбитых каруселей и подчеркнула тяжесть сгрудившихся на горизонте желтоглазых многоэтажек. Коля молчал. Сверлил взглядом, в котором Трофимов ничего не мог прочесть. — Это многое объясняет, — промолвил наконец Осипов. В его разуме плавали картинки. Женя и не знал, что выглядит со стороны так по-дурацки. За мыслями Коли пряталось злобное разочарование. И страх. Женя вынырнул обратно, чувствуя как сердце бешено колотится внутри. Кромсает само себя. — Я не сделаю тебе ничего плохого, — заверил он и тут же прикусил нижнюю губу. Уже сделал Коля его, кажется, не слышал. Он шагнул вперёд, стискивая кулаки. — А мой отец? Это... Тоже был ты? Его голос звучал остро. Как лезвие. Поэтому, видимо, стало так физически больно. — Это вышло случайно. Коля отпрянул. Его губы дрогнули, но ничего не вырвалось наружу помимо истрёпанного выдоха. Он попятился, словно опасаясь, что Женя попытается зачем-то его удержать. Но у того все конечности словно отнялись. Когда Коля резко развернулся и рванул прочь, на землю что-то упало. Женя неуверенно приблизился к этому месту и поднял зажигалку. Ему вовсе не следовало её трогать, а уж тем более прятать в карман. Трофимов сделал это не задумываясь. Ключицу ломило. Воздух пах поздней весной и сигаретным дымом. Вдалеке шумело взволнованное вороньё. Женя чувствовал, что его земное время истощилось. Две песчинки осталось — не больше.