Цветок неопалимой купины

⟣⟡⟢

      Луна заглянула в покои сквозь резные машраби́и¹, мерцающим кружевом накинув свет поверх разбросанных подушек.       Мокро. Капельки пота срывались с изгибающихся тел, руки лоснились от вязкой смазки, с припухших губ тянулись ниточки слюны…       Горячо. Вдыхать жар чужого тела, пока сильная мужская ладонь ускоряла темп, обхватывая твое чувствительное место. Кровь разливалась по венам кипящей лавой, и каждая клеточка пылала, пока стихия подчиняла тебя своему повелителю. Здесь нельзя иначе.       Воздух у сандаловой тахты́² напитался сладко-соленым ароматом амбры: с каждым вдохом голову кружило все сильнее. Если только удавалось вдохнуть.       С этим не сравнится алкоголь: они были пьяны не от него, пусть весь столик у кровати и занимали опустевшие кубки.       Касания, касания, касания… Их руки блуждали по спине, груди, талии. Доводили до исступления, поднимали толпы мурашек на загривке. Шамаш приподнял твои бедра, пробежавшись пальцами вдоль поясницы, поддразнивая, и ногами пришлось обхватить его талию, чтобы сохранить равновесие.       Говорить не получалось – язык занимался другим. Выписывал круги на нежной коже Энлиля в такт его, точно наездника, движениям.       Шамаш сжимал платиновые пряди на затылке, вынуждал Энлиля приподняться на коленях, упереться ладонью в рельеф твоего напряженного торса. Их языки сливались в диком танце поцелуя, а ты лишь жадно глотал воздух, когда освобождалось горло. К лопаткам липла простынь, а поясница ныла, пока Шамаш прижимал твой член к своему. Его ладонь не останавливалась ни на миг. Вверх, вниз.       Натянутые как струны мышцы пробивало мелкой дрожью, и ощущения от того становились лишь острее, слаще. В ушах шумела кровь, низ живота будто затягивался в узел. На глазах проступали слезы, и кажется, вновь не хватало воздуха. Еще немного…       Жмуришься и тихо скулишь, ёрзая, когда пальцы Шамаша с упоением трут уздечку. Сладкий стон эхом отражается от стен, и горечь спермы второго повелителя разливается в глотке. Энлиль вновь подается вперед, и ты давишься вдохом, стóит только его губам оставить звонкий влажный поцелуй на головке твоего члена. Порывисто выгибаешься, распахивая глаза...       — Блядство.       От резкого пробуждения по комнате заплясали черные точки. Пришлось устало прикрыть веки, откидывая голову обратно на подушку, чтобы усмирить головокружение.       За окном едва рассвело. Поспать бы ещё немного…       Только от липнущего к паху одеяла хотелось избавиться прямо сейчас, и холод раннего утра не помешал Ияру тут же скинуть его на пол.       Он и раньше не отличался любовью к порядку − назвать его педантом язык бы не повернулся. Но сейчас комната казалась даже более потерянной, чем её хозяин: брошенные прямо у двери ботинки; заваленный книгами стол; одежда, оставленная на прикроватной скамейке такими высокими и небрежными стопками, что уже зарится на угол кровати. Тут и там в лужицах застывшего воска стоят недогоревшие свечи, а пустующие книжные полки уже поблескивают паутиной.       Действительно живой казалась только лира, трепетно вычищенная и уложенная в чехле на тумбу у кровати. Она была его смыслом. И связью с миром, и щитом, от всего отгораживающим. Но порой справляться приходилось в одиночку.       Ияр, сложив руки в замок на животе, уже пару минут пялился в потолок. Месяц. Нет... Прошло меньше грёбаного месяца. Ещё даже не успели сойти следы от затянувшихся ссадин. Он был в хаосе дольше. Время придет, она вернется.       Довольно метаний, трусливое ты сердце.       Время в междуречье будто прекратило свой ход, остановилось в мучительном ожидании материнского гнева. Сама природа, в страхе перед наказанием великой Тиамат, с содроганием прислушивалась к каждому её вздоху. К ровному, тихому дыханию, что так и шептало о ее возвращении.       Ияр не мог чувствовать это так же тонко, как Кингу – связь с хаосом была слишком слаба, сколько бы не тренировался. Лишь осознание неизбежности летало в воздухе точно рой проворных пылинок, что кружили по комнате пока босые ноги вели мужчину к окну.       Дернуть скрипучую защёлку, отворить ставни, навалиться всем весом на подоконник, свешиваясь из окна... Маленький ритуал, который всегда помогал ему проснуться, стал бессмысленной рутиной.       Воздух на улице пах свежестью: влагой росы на луговой траве и пыльцой цветов, согретых первыми лучами солнца. А в легких – песчаная взвесь³ вперемешку с сажей. И хотелось бы закричать, да горло разодрал бы кашель.       Ияр с усилием жмурится, опускает голову, и непослушные волосы россыпью медных бликов прячут его лицо от неба. Безоблачного, нависающего над головой непоколебимой махиной. Неба, чьё спокойствие не сотрясала даже уродливая червоточина, протянувшая свои черные щупальца до самого горизонта.       Страху нет места, но держать плечи расправленными едва получается. Злость не поможет всё исправить, но яд продолжает пропитывать сердце. Зависть не прибавит сил, но ребра хрустят в тисках беспомощности.       Захлопнуть ставни, метнуться к полупустой кадке, черпнуть холодной воды и плеснуть в лицо, мокрыми руками убирая волосы назад, пока капли чертят дорожки по смуглой коже. А этот ритуал, пожалуй, уже граничит с истерикой.       Ияр позволяет себе простоять так еще пару минут, упираясь руками в тумбу, на которой стоит кадка. Дает себе шанс собраться. Студентам нужен бодрый учитель, пациентам – вселяющий надежду лекарь. Они не повинны в том, что продолжают беспечно жить, наполнять крохами счастья свои последние спокойные дни, пока ему так больно.       А почему… почему ему больно?       Она ведь вернется. У них еще будет время.       Нельзя сомневаться.       Он собирается как-то спешно. Не церемонясь с одеждой, натягивает первое попавшееся, хватает сумку с лирой и покидает комнату. Нужно лишь прожить еще один день, это ведь не так уж сложно.       И он живет, уцепившись за надежду увидеть ее возвращение. Пусть сейчас это и сложно назвать жизнью.