Conversation

Они ужинают за лучшим столиком, с видом на эти фантастически башни, что поют им непрерывно. Но они говорят. Много и долго, обо всём и ни о чём. Это всё ещё Доктор, это всё ещё Ривер Сонг. Они практически попали в общий таймлайн, где знают друг друга очень хорошо. — Так, сколько лет мы уже в браке? По твоим собственным меркам? — спрашивает она с любопытством. — Не считая тюрьмы внутри исповедального диска и если начинать отсчёт от озера Силенсио…полагаю, в районе восьмиста лет, — он коротко, но очень нежно улыбается и эта улыбка отражается во взгляде. Никогда он ещё не был настолько открыт перед женой, никогда не выражал так чётко свои эмоции. Это сбивает с толку Ривер. Нет бравады, нет отвлекающих речей, нет поведения подростка. Перед ней её муж в самом серьёзном из своих лиц, но по ощущениям и в самом нежном. Она осознаёт, что Доктор не понимает человеческой красоты в общепринятом смысле, но ей кажется, что он восхищён. Впрочем, может она с возрастом стала сентиментальнее и принимает желаемое за действительное. — Сто шестьдесят девять, — делится она своим собственным таймлайном. Он нисколько не удивлён, но кивает почти удовлетворённо. — Знаешь, всю свою прошлую регенерацию я провёл игнорируя огромного слона в комнате. Я очень старательно пытался не обращать на него внимания и это привело к том, что у нас есть сейчас. Между нами, супругами более ста шестидесяти лет. Она фыркает в ответ на его речь. Она не улыбается, даже более чем серьёзна, но не может удержаться чтобы не поддеть: — Тебе стоит уточнить, о каком именно слоне сейчас идёт речь. Цвет, форма, размер, возраст. Ты игнорировал столько чёртовых слонов, что продолжал даже когда оказался внутри слона. Всё равно носился со своей отвёрткой и просто…был Доктором. Потому что это просто ты, ты такой. — Да, ты как всегда права, — он грустно улыбается, на секунду прикрыв глаза. Его агрессивные шотландские брови хмурятся, но затем он вновь смотрит на жену, так же тепло и с любовью. Ривер не хочет обманывать себя, что это любовь. Доктор не влюбляется в людей. — Не будь я настолько глуп, настолько сентиментален и настолько влюблён в тебя, меня бы здесь не было, не так ли? — продолжает Доктор. Она выглядит побеждённой и немного, самую чуточку, неловкой. Странность для неё. Конечно она больше не пребывает в том шоке, как когда после её долгой тирады, заставившей задыхаться от бешенства, он шептал ей «привет, сладкая», но тем не менее она определённо не в своей тарелке. — Ты оказался там случайно, тебя ведь Нардол приволок. И вместо того, чтобы сказать прямо, ты сыпал намёками и потакал этой нелепой истории. Ты ведь даже не медик! — она пытается злиться и не выходит. Не после двух бокалов вина, в безопасности, рядом с мужем. — Справедливости ради, я пытался сказать, — он пожимает плечами, — но важно не это. А то, что за сто шестьдесят лет брака я не смог доказать тебе очевидного и ты, — он на секунду замолкает, его глаза делаются темнее и Ривер превосходно читает в них боль, — ты абсолютно убеждена в том, что я тебя не люблю. Ривер не знает как реагировать. Этот разговор…он должен был никогда не происходить потому что они оба знали: она была права. И теперь, ну, возможно снова задето его эго, как тогда, несколько месяцев назад, когда он приходил к ней совершенно разбитый после смерти её родителей. Они тогда провели вместе ночь и день. Он ушёл в лучшем состоянии, чем пришёл, а она сочла свой супружеский долг выполненным, пусть и не в самом классическом смысле. — Мы уже говорили когда-то с тобой об этом. Ты не влюбляешься в людей, это…нормально, мы оба это знаем, — звучит не то как оправдание, не то как утешение для него. Но ему не нужны утешения. — В людей всё же нет, но ты ведь…ты моя жена. Ты отчасти повелительница времени, дитя Тардис. Ты особенная, ты невероятная. Я женился на тебе и с тех пор никто больше не…интересовал меня. Никогда. Всегда была только ты, Ривер. Она хмурится, кивает. Это не убедило её — понимает Доктор. Что ж, у него много времени. — Я очень глупый… — С этим не поспоришь. — …очень старый… — Если к тебе применимо понятие возраст. — И очень люблю тебя. Очень много лет. Настолько много, что я мог бы сбиться со счёта после девяти сотен. На это она не отвечает, лишь отпивает ещё немного вина из бокала и прячет глаза, не желая увидеть во взгляде супруга первое правило. — Я игнорировал так долго тот факт, что ты скрываешь свои повреждения от меня, свою боль, свои слёзы. Я думал это потому что ты сильная и самодостаточная, но ты просто держала маску, потому что не думала, что я это приму. Потому что такое принимают лишь любящие, а меня ты таковым не считала. Это я виноват, — выдыхает он, — Ривер, прошу, посмотри на меня. И именно потому, что она невероятно сильная, именно потому что её готовили выдерживать почти нестерпимый уровень боли, она поднимает взгляд. Он так невыносимо нежен и грусть окутывает его лицо, однако там больше, гораздо больше. Светящийся взгляд. Отблески такого она видела у его одиннадцатой версии, хотя он пытался спрятаться в такие моменты в её волосах. В постели он, бывало, смотрел на неё так. Она тогда не могла найти слов, не может и теперь. Только сглатывает вязкую слюну и молчит, хмурясь. Он поднимается и подходит к ней, берёт её руки в свои, целует ладони с невыносимым трепетом. Он готов убеждать её в своих чувствах все двадцать четыре года, если понадобится, но самовлюблённо уверен, что справится гораздо раньше. — Я женился на тебе, на женщине с навыками убийцы, на той, кого называли психопаткой. Которая несколько раз пыталась меня убить, но была заочно прощена за всё. На дочери моих друзей, ставших семьёй для меня. Ближе Пондов у меня никогда никого не было и не будет и Ривер, твои родители были согласны и с радостью отдали. — В сломанной временной линии, которой никогда не существовало, где они с трудом помнили кто они, кто ты, кто я… — хрипло перебивает она его, всё же найдя пару подходящих слов. — Этот брак абсолютно легитимен, потому что мы оба его признаём. Мы с тобой считаем друг друга супругами. В твоей любви ко мне я никогда не сомневался, ни единой секунды, как только услышал своё имя из твоих уст в…первую нашу встречу. Но потом я начал узнавать тебя и был обескуражен, абсолютно всепоглощающе влюблён в тебя, не слушая голоса рассудка, приказывающего мне держаться от тебя подальше. От тебя всегда веяло опасностью. — Тебе это нравится, — хмыкает она, чуть расслабляясь. — Всегда, — подтверждает Доктор, — И когда я узнал кто ты любит тебя стало ещё логичнее, ещё более правильно и будто бы само собой разумеющееся. Ведь кем ты ещё могла быть, если не восхитительной маленькой Мелоди Понд, — он грустно улыбается, но её рук из своих не отпускает, поглаживая тыльные стороны ладоней, — я не был не то что идеальным, даже хорошим мужем. Я почти не говорил как ценю тебя и явно не говорил, как сильно люблю. Мне жаль. Ты должна знать, что мои сердца давно и безнадёжно отданы тебе. — Эта твоя регенерация такая патетичная, — хмыкает она, чтобы разрядить накалившуюся обстановку и он смеётся, потакая, — Ты действительно намерен…оставаться здесь двадцать четыре года? — слова «со мной» остаются невысказанными, но оба знают, что они подразумевались. — Именно так, — подтверждает Доктор. — Тогда, я полагаю, можно попытаться поверить в то, что ты говоришь. Или…ты можешь доказать это. В конце концов, впереди довольно много времени нашего линейного, ради разнообразия, брака, — она ухмыляется и ему кажется, что его любимая женщина почти в порядке. Остальное он исправит, обязательно исправит. И, отправляясь в Библиотеку, она будет абсолютно убеждена, что она любима, столь многими и столь сильно. И никем так же сильно, как Доктором, её мужем, её безумцем из синей будки.