точки

когда к нему подкатывает в свои сопливые шестнадцать соседский пацан чонгук (еще примерно одного с ним роста был тогда), юнги с видом прожженого знатока бросает, даже оценивающе не глядя на мальчишку: — не люблю кататься на эмоциональных качелях, — и хоть туши сигарету о крутость его яиц в двадцать два года. когда спустя несколько лет мальчишка уже смотрит сверху вниз, может сам покупать себе пиво и безнаказанно (если не стоит под окнами склочных бабок) материться, юнги позволяет себе задирать подбородок и снисходительно ухмыляться с неизменным: — не люблю эмоциональные качели, — и дымка еще сверху пускает для пущей крутости. рисоваться-то кто мешал? мин любит быть крутым. когда чонгук в очередной — из сотни — раз стучится к нему в дверь и просит всего лишь табурет, юнги чувствует легкую утрату. — даже не предложишь прокатиться? — хмыкает, стоя в растянутых шмотках и опираясь на косяк — образец прокуренного холостяцкого ада. оглядывает с ног до головы чонгука уже сквозь призму почти десяти лет. вырос, возмужал. только вот прежней щенячьей радости не наблюдается, да и уголки губ кажутся совсем неподъемными. юнги знает, что выглядит отвратительно, но дерзости у него как в двадцать два вместе с накопившимися сожалениями и тошнотной постностью существования. — я никогда и не предлагал тебе качели, хен, — невозмутимо пожимает плечами соседский-пацан-чонгук-уже-выше-ростом. — доброго дня, табурет верну завтра. и дверь закрывает в полупоклоне-полукивке. оставляя затушенную крутость где-то позади всей той нежности, которую отвергали столько лет, сколько ее приносили. юнги тушит запаленную сигарету о старые обои, невесело усмехаясь. качели он устроил бы сам.