не будет по-любви, будет по-другому

      1988.       — Здравствуй, Вить…       Вот оно, ненавистное и все еще неопознанное ощущение — от звуков ее голоса сердце перевернулось в груди.       — Ты че здесь делаешь? — пытался говорить спокойно, на деле же вышло слишком грубо, с раздражением.       Мать в прихожей что-то промычала в оправдание и отвела взгляд в сторону. Вся эта ситуация причиняла определенный дискомфорт. В конце концов, Воронцова по-прежнему оставалась ее ученицей, теперь уже из 10 «Б». Отец же промолчал по иным соображениям. Замерев в дверном проеме, наблюдал за разыгрывающейся сценой. Очевидно, не ожидал от бестолкового сына столь бурной реакции. С последними событиями, в принципе, потерял надежду как-то его образумить. Мать мудрее оказалась, задействовав девчонку, которую Витя с идиотской серьезностью именовал «братюня», «подруженция», «малая». А там уж один черт знал, какие у них отношения…       Едва увидев девчонку, Пчела моментально в лице переменился. Смотрел только на нее. Смотрел и ждал ответа именно от Ники, пусть и высказался с пренебрежением. Видел ее широко распахнутые зеленые глаза и ничего больше. Ничего. В груди сильнее заныло. А там ведь и без того кровавая рана. Это что, контрольный? Чтобы уж наверняка…       Ну! Давай! И нахрена же она так таращится?       Вид у Вити, конечно, дикий. Совсем не таким его привыкла видеть Воронцова. Штаны в нескольких местах зияли прорехами, майка темнела пятнами грязи и крови. Лицо и вовсе, будто у буйного психопата: россыпь ссадин, взгляд воспаленный. Пару часов назад, когда Витя явился домой, Павел Викторович, поморщившись, назвал единственного сына помойным котом. Он опять во что-то ввязался.       — Что это ты удумал, Пчелкин? — вопреки создавшейся странной ситуации, Доминика сумела улыбнуться.       А он — нет. Так и застыл, глядя на ее бордовые губы.       — Каково было мое удивление, — заговорила девушка быстро и нарочито беззаботно, игнорируя царившее в комнате напряжение. — Алла Алексеевна звонит и сообщает: «Витенька, отказывается поступать в институт». Первая мысль: «Быть такого не может!» — коротко и звонко рассмеялась, но, как и ожидалось, никто ее веселья не поддержал. — Что случилось? Как же так, Вить? А как же будущее?       Парень сердито глянул на мать. Ну, как же, заволновалась! Сын педагога и инженера останется без высшего образования! Как это так?! А люди что скажут?! Мама тут же голову склонила, старательно пряча от Вити взгляд.       — А тебе какое дело до моего будущего, Воронцова? — снова смотрел только на нее. — Я не пойму, ты че, за меня замуж собралась?       Ника вздрогнула. Резанул по больному, знает. Самому тошно стало. И дышать сразу тяжело, будто к горлу лезвие приставили.       — Я думала, мы друзья….       Какие, на хрен, друзья? Что она, мать вашу, несет? Это Пчелкин «их» так называл, но, по правде, эти отношения не ограничивались дружескими…       — Подружили и хватит. Осточертели твои дурости и психи! Каждый раз, как тебе вожжа под хвост попадает…       — А мне девки твои осточертели, — чрезвычайно спокойно перебила Доминика, расправляя трясущимися пальцами юбку платья.       — Не было никаких девок, — отрезал и отвернулся.       Поднял бутылку пива. Но выпить не успел, Ника вдруг сердито дернула за локоть. Вырвав бутылку, она с громким стуком приземлила ее на письменный стол, где были разбросаны какие-то бумаги для поступления в вуз.       — Ты что творишь, Пчелкин? — спросила уже рассерженно. — Весь мозг пропил? Себя не жалеешь, хоть родителей пожалей. Даже если ты понял, что наука — не твое, можно ведь в техникум пойти, а дальше — думай… Флаг тебе в зубы!       Это его слова. Нахваталась.       Поверх головы Ники Витя встретился взглядом с матерью.       — Ма, ты ей все рассказала? Или выборочно?       — Витюш, я же волнуюсь, ты знаешь, — слабо защищалась женщина.       — А почему не все? Я не понимаю, — спросил он с горькой иронией. — Стыдно, что ли? Еще есть надежда сохранить лицо, да? Будто ничего не случилось?       В этот момент вмешался отец. Ступив в комнату, обхватил жену за плечи и осуждающе посмотрел на сына.       — Совести у тебя нет, Виктор!       — Бать, завязывай. Не будет института. Я уже сказал. У нас с пацанами на рынке свои дела, — окончательно все решил для себя Пчелкин.       — Я горбатился всю свою жизнь не для того, чтобы мой сын стал фарцовщиком и преступником! — последнее слово отец едва не выплюнул.       — Да лучше быть таким, чем всю жизнь за копейки на заводе отпахать. Кто тебе за это спасибо скажет?       До этого дня никогда бы себе не позволил бросить отцу подобное оскорбление. Невзирая ни на что, даже мысленно не сформулировал бы предложение подобным образом. Но сейчас, когда все внутри огнем горело, головой вообще не думал. Не соображал, что говорит. Выплескивал задавленную боль, срываясь на самых близких. И мать с отцом, видимо, понимали. Не реагировали должным образом.       — Дурак ты еще. Поймёшь, да будет поздно… — выдохнул Павел Викторович. Отвернулся. А потом и вовсе, увлекая за собой крайне расстроенную жену, покинул комнату сына.       — Да что с тобой такое? — ошарашенно выдохнула Доминика, едва они с Витей остались наедине.       Его Ника-клубника… Его республика. Независимая. Близкая. И одновременно такая далекая. Родная.       Это ведь не я на тебя запал. Ты первая на меня обратила внимание… Смотрела с неосторожным любопытством и своей чистосердечной простотой. А я уж после… После тебя. Поманила своей незапятнанной чистотой. Своей невероятной красотой. И диковиным именем. Расправив грудную клетку навстречу ветру, Витя Пчелкин и не думал, что такая скучная пуританка, как Воронцова, способна его остановить.       Она же месяц назад уехала на каникулы в это свое родимое захолустье… Помахала ручкой, мол, даст Бог, когда-нибудь свидимся. Кто ее, мать вашу, звал обратно? Сам и звал…       Как бы она отреагировала, если бы Пчелкин признался, что думал о ней весь этот месяц? Особенно там… В ту ночь, как только пришло осознание и мозг принял необратимость последствий.       — Вить… — чувствуя неладное, обеспокоенно выдавила Воронцова. — Что произошло?       Приблизилась, осторожно коснулась ладонью его щеки.       — Отвали, ясно? — выдохнул слишком тихо, уязвимо.       Витя дернулся, избавляясь от обжигающих прикосновений. А внутри все затрещало, нуждаясь в этой близости, как никогда сильно.        — Почему ты решила, что сможешь повлиять на мое решение? Думаешь, какая-то особенная? Не выдумывай! Шуруй назад в свою деревню.       Отшатнувшись, Ника попятилась. Слишком наивная, чтобы понимать, что он в действительности чувствовал. Как противоречил жестоким и грубым словам, впиваясь в ее лицо жадным горящим взглядом. Больше всего на свете желая прикоснуться к ней. Больше всего… Прижать к груди. Зарыться лицом в густые смольные волосы. Чтобы ни о чем больше не думать. Не помнить. Слышать только ее дыхание. Самому ею дышать. Знать, что, несмотря ни на что, она его любит.       Любит же? Любила? Теперь уже не суждено узнать. Нельзя. Месяц назад надо было спросить, а не, ухмыляясь, как придурок, делать вид, что разлука с ней не разрывает ему сердце. Она бы ему не сумела солгать. Насчет такого, нет. Не смогла бы. Только теперь уже неважно. Нельзя вернуться назад. Нельзя. Горечь растеклась в груди едкой теплотой. Словно воздух стал отравленным. Но, на самом деле, отравленным был только он.       — Проваливай, Воронцова. Давай, не заставляй меня выпроваживать тебя самому. Не хочу обижать, короче. Просто, сама понимаешь, это конец, — небрежно указал рукой в сторону двери. — Теперь иди.       Обижать? Да он ее убил своими словами. Убил! Грудь пронзила настолько сильная боль, что в какой-то момент Ника решила, будто этот недуг имеет физическую подоплеку. Невыносимо. Вдохнуть бы… Вдохнуть… Вдохнуть не получалось. И надо ли? К щекам прилила кровь, глаза заполнили слезы. В то время как сознанием все еще руководили сомнения, в душе сгущались мрачные сумерки.       По всей видимости, Витю злило то, что она никак не понимает очевидных слов. Эта злость пылала в его взгляде, отражалась в напряженных мускулах лица. Когда Нику совсем накрыло, он свои глаза прикрыл, избегая даже смотреть на нее. Это задело сильнее всего. Пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы не расплакаться. Не хватало еще, чтобы Пчелкин сопли ей вытирал и смягчился из жалости. Зажмурившись, яростно растерла глаза. Сглотнула. Вдохнула. Выдохнула.       — Почему? — с силой толкнула его в грудь.       Еще раз. Еще. Пока он не открыл глаза и не посмотрел на нее. Нелепый и пропитанный обидой вопрос. В нем вся ее боль, растерянность и отчаяние. Ответа не было. И уже не будет. Она не стремилась, как сказал бы Витя, «сохранить фейс». Не пыталась использовать какую-то определенную тактику. Какой вообще смысл беречь гордость, если душа разбита? Ника только пыталась дышать. А еще — понять. Вспомнились утешения мамы, в которых она и искала истину.       — Все пройдет, милая. Образуется. Будет все хорошо, вот увидишь.             — Как? — ранимо выдохнула девочка. — Он не приходит, не звонит… А мне солнце не светит, мам.       — Засветит, Ник. Обязательно. Это только лишь первые чувства. Первые. Еще, знаешь, сколько таких Витю у тебя будет? — улыбнулась женщина, крепко обнимая дочь. — Смеяться еще будешь…       Ну, что она, маленькая? Надо же понимать. Надо. В самом деле, не набиваться же Пчелкину насильно. Ему ведь тоже наверняка непросто разрывать эти недоотношения.       Не кричи. Не плачь. Дыши…       Она и замолчала. Только в душе кричала. Оглушая саму себя этой внутренней истерикой, дождалась, когда возникнет первая контузия.       — Окей… Поступай, как знаешь, Витя… — заговорила с паузами, отрывисто вздыхая между словами. Тяжело. Больно. Адово.       Завтра ведь уже точно без него… Навсегда… Это конец, он сам сказал. Конец. Внутри трясло от этого осознания. Колотило. Отчаяние и паника, возвращаясь, топили с новой силой. И Воронцова неожиданно выдала разумные мысли вовсе не теми словами, которыми должна была.       — Вообще, делай, как хочешь. Мне с тобой детей не рожать. Знаешь, сколько еще таких у меня будет? И налюбуюсь, и наплачусь… Прощай, Пчелкин.       Не подозревала, что этим запальчивым выпадом выбила весь воздух из его груди. Внутри парня завибрировала ярость вперемешку с той чертовой болью, от которой он так надеялся избавиться. Крутанувшись, Воронцова с высоко поднятой головой зашагала к выходу. Пчела — за ней.       — Ты меня, блять, не провоцируй!        Шлепанье ее босых ступней не сбилось с ритма. Она уверенно продолжала путь через прихожку к выходу. Понимала, что останавливаться нельзя. На ходу бросила «до свиданья» застывшей родне Вити. Просунула ноги в туфли. Выскочила в подъезд. До улицы не добралась.       — Стой же, ну! — дернув за руку, Витя развернул слишком грубо.       В тот момент не сумел по-другому. Ника громко охнула и пошатнулась. Машинально схватилась за его плечи, чтобы удержать равновесие. Лучше бы упала. Вдохнув его запах, посмотрела, не скрывая чувств. Они плескались в ее серо-зеленых глазах — кричащие, дикие, уязвимые. Душу свело. Размазало. И он сломался.       — Пусти, придурок… — надломленным голосом попыталась потребовать Ника.       Отпусти ее… Отпусти! Требовал сам у себя. Чувствовал, Ника на грани. Не желал доводить до слез. Не хотел ранить еще сильнее… Хотя, куда больше? Сам себя ненавидел. Но не мог ее отпустить. Пытался, но ни черта не получалось. Какие-то механизмы заклинили. И все. Теперь только ломать. И он сломает, себя не жалко. Уткнулся лицом в изгиб девичьей шеи. Внутри безумно заколотилось сердце. Зашлось. Понеслось. Грудная клетка затрещала под напором эмоций.       — Нахрена ты, Ник, пришла? — тихо и тяжело выдохнул. — Нахрена сделала все еще сложнее?       Прижался губами к нежной коже, глубоко вдыхая ее неповторимый запах. Плечи Доминики ощутимо затрясло. Он слышал, как она шумно вдыхает и выдыхает, в попытках вытеснить из себя все те эмоции, которые он в ней пробудил. Забавляясь, он порой называл ее «женщина». Вот только… шестнадцатилетняя Ника еще не умела играть и лукавить, как-то скрывать свои истинные чувства. Она была девочкой. Хорошей девочкой. Его девочкой. Пчела понимал, что действует словно долбанный псих. Сначала выставил ее за дверь, а сразу за этим — погнался за ней и удержал. Идиот.       Изнутри так и рвалось горячее: Не уходи. Побудь со мной. Просто побудь рядом, в последний раз. Ника его оттолкнула. А яростно ударила по лицу. Больно. Но не больнее, чем болело в груди. Там расползлось ядовитое жжение. По ощущениям казалось, живой плоти уже не осталось. Подняв взгляд, в ее глазах увидел слезы.       — Проваливай к чертям, Пчелкин! — бордовые губы мелко задрожали. — Ты, вместе со своими мутными делами и перепадами настроения, мне до смерти надоел!       — Это у меня перепады настроения? Строила из себя, не пойми кого! Втиралась в доверие, чтобы потом докладывать все моим родокам?       — Втиралась в доверие? — разинув рот, повторила Воронцова. — Это ты втирался ко мне в доверие! Господи, ты заявился к нам домой на Пасху и с чистой совестью уселся с моими родителями за один стол… Тогда как… Уже тогда… — надломившись, ее голос резко оборвался. Когда он думал, что она больше не заговорит, все-таки закричала, будто из последних сил: — Меня тошнит от тебя, Пчелкин!       — Боже мой, ну какие мы блаженные! — поднял руки и прокричал на весь подъезд.       Уже не важно, как они выглядели со стороны. Соседи по лестничной клетке уже вышли на шум. Хотя, плевать. Не интересно все это. Сейчас не важно. Ничего теперь не важно.       — Мир круглый, Доминика. За углом встретимся.       Такими были его последние слова хорошей девочке. Слова, которым суждено было висеть между ними долгие шесть лет.