Просто «друзья».

Было мучительно улыбаться через силу, когда она оторвала аккуратный носик от его плеча и подняла глаза. Сердце едва не разорвалось, когда пришлось тихо произнести: «До встречи, милая». Махать на прощание рукой, когда зажигание в машине уже было включено, и в салоне всё ещё оставался её запах — тёплый, сладковато-кислый, чуть кофейный. Дыхание становилось прерывистым, руки холодели от напряжения, а грудь сжималась словно стальная пружина. Час под душем прошёл в странной бесконечности. Прохладные струи воды били по голове и плечам, смывая соль слёз и страх, но не тревогу в груди. Смотрел в одну точку, ощущая, как капли скользят по коже, оставляя за собой холодные дорожки, и понимал: внутри всё дрожит так же, как и тело. Платформа утонула в густом тумане. Влажный воздух звенел в ушах тихим шёпотом, а фонари, казалось, размывались в облаках пара. Пассажиров на рейс было мало — одиночества казалось вдвое больше. Он шёл вдоль асфальтированной дорожки, спрятав руки в карманы куртки. Мороз щипал лицо, дыхание выходило паром. Голова была опущена вниз, плечи вжаты, чтобы хоть немного согреться. Мелькнула мысль: надо было взять шапку, но было поздно. И вдруг — взгляд вверх. Маленький силуэт на скамейке, тонкий и дрожащий. Перчатки не спасали от холода, и она сжимала руки, стараясь удержать тепло. Её фигура была окрашена туманом, словно призрачный образ, но сердце узнавало её сразу. Карина изменилась за неделю. Он это видел — она изменилась, даже не подозревая о том, как глубоко он оставил след. В её руках — красная коробочка. Всё было расставлено по полочкам. Она знала. И что с этого? Самое страшное, что просто ничего. Ничто не могло отменить того, что между ними произошло. Она нервно сжимала руки сильнее, опуская глаза вниз. Слёзы набежали, едва заметные, но постоянные, словно маленькие дождевые капли, которые невозможно было остановить. Раевская резко выдохнула, пар разлетелся в морозном воздухе, и тут раздались тихие шаги по асфальту. Она знала, кто идёт. Куртка. Тёмные джинсы. Голова чуть опущена. Глаза полуопущены. Сережа. Он не знал, что она здесь. Не думал, что узнает о его намерениях. Но когда он поднял взгляд, на мгновение замер, а затем шагнул уверенно, и что-то сжалось у неё внутри. Он подошёл ближе и внезапно остановился, сев перед ней. Сердце сжалось от боли: не надо было ей приходить. Она опустила взгляд на колени, пытаясь спрятать дрожь рук. — Ты пришла, — тихо сказал он. — Даша, — произнесла она, словно прочитав его мысли. Но слова исчезли, растворились, как дымка над холодной платформой. Его взгляд цеплялся за её глаза, которые прямо говорили: «Останься. Я всё знаю». Она хотела кричать. Хотела понять, зачем пришла, что сказать, что исправить. Но только молчание, и дрожь, что пробегала по плечам. — Мы справимся вместе, — подумала она, но не произнесла. Он сдержанно выдохнул, прикрыв глаза, осознавая: прощание в их кабинете вчера было бы пыткой. В четырёх стенах случилось слишком многое, и теперь боль была ещё острее. Он переминался с ноги на ногу, руки снова вынимались из карманов. Медленно сел рядом, пытаясь осознать происходящее. Она всё ещё сидела с опущенной головой, руки сжаты, колени слегка дрожали. Слышались три гудка — посадка началась. Она едва заметно сжала кулаки сильнее. Сережа смотрел на дрожь её рук, на напряжение плеч, на лёгкое подрагивание подбородка. Он хотел коснуться, взять её пальцы в свои, прижать к себе, но не успел. Цоканье каблучков на ступеньках вагона пронзило туман, вырывая из замедленного времени. И всё вокруг — холод, туман, запахи, дрожь, музыка её дыхания — будто остановилось, оставив только их двоих на платформе. — Начинается посадка на поезд. Предъявляем билеты и паспорта. Он слышал, как её дыхание стало всё более прерывистым, почти поверхностным, как будто каждый вдох даётся с усилием. Руки сжимались сильнее, пальцы почти белели от напряжения, плечи подёргивались, а подбородок чуть ниже опускался к груди. Глаза её жмурились сильнее, будто она пыталась спрятаться от всего мира. — Милая… Слово сорвалось слишком тихо. Но это сработало: она вздрогнула, поворачивая голову в его сторону. Тихо, почти незаметно. Сердце Сережи сжалось. Она молчала. И это бесило. Бесило до дрожи в пальцах. То, что она здесь, рядом и одновременно так недостижимо, заставляло кровь стучать в висках. — Раевская, — он слышал собственный голос как отдалённый эхо. — Посмотри на меня. Молчи, Горошко. Господи, молчи. Она чувствует всё слишком остро. Боль бьёт её сильнее, чем его. Но он больше не мог. Вдруг он хватает её за плечи, рывком разворачивая к себе. Тепло её кожи, дрожь под пальцами, запах её волос — сладкий и чуть горьковатый одновременно — ударили в нос, смешавшись с собственным напряжением. Её глаза — широко раскрытые, губы поджаты, брови приподняты — смотрят прямо на него, обнажая всё, что она пыталась скрыть. Сказать что-то важное. Сказать всё. — Я… — слова застряли, комом в горле. Глотка сдавлена, мысли путаются. Он впивается в её губы. Словно жажда, словно невозможность дышать, словно всё, что было накоплено, теперь должно было выйти наружу. Почти больно закусывая её нижнюю губу, втягивая её в себя, он терял границы. Как тогда, прижав к двери их кабинета, когда казалось, что мир может исчезнуть и остаться только они вдвоём. Она отвечает, открываясь, позволяя языку войти в ответ, тепло тела встречается с его, дрожь перекатывается по спинам. Сережа притягивает её ближе, дыхание рваное, сердце колотится, пальцы впиваются в её талию. Внутри всё кричит: «Пожалуйста, останься». Но реальность возвращает холодный удар. Резко отрывается. Почти отталкивает её от себя. Она пошатывается, баланс теряется на секунду. Сережа дергает куртку, мчится к вагону. Не оборачивается. Кричит себе внутри: «Не обернись! Не обернись на неё!» Сквозь туман мыслей он ощущает взгляд на своей спине — настойчивый, полный вопросов и боли. Но шаги вперёд остаются единственным выбором. Надо научиться жить. Жить так, как раньше. Без неё. Два шага до лестницы. Проводница поднимает брови, протягивая руку. Он быстро тянется в карман, вынимает билет и паспорт. Губы поджаты, челюсть сжата. — Вы садитесь? Поезд отправляется. Он садится. Он садится. Сердце бешено колотится. В голове — только её глаза, её запах, её дрожь и всё, что осталось невысказанным. Он опускается на сидение, чувствуя холод железа под пальцами, ощущение расставания — острое, как нож.