ноты, нервы, исцеление

ян теряет возможность петь и боится этого как огня, как засухи, как дьявола и зимы; пылью оседает на губах боязнь чего-то неминуемого, неизвестного, необратимого, бесконечно зацикленного на префиксах 'не', будто это недостающая нота, которой так не хватает игрушечно-сломаному яну. он привык вытягивать каждую гласную высоко-высоко, терять её где-то между хрипом и ангельским сомном, тянуть-тянуть, как тянет себя каждую осень прочь от сгущающейся багряной скверны; он привык каждую букву произносить чётко, каждую ноту выводить так бережно, будто выходить за линии чревато расстрелом, будто чернила снова заменили редчайшей группой крови. ян привык отдавать себя музыке. музыка привыкла яна не принимать. – ничего особенного, – фыркает он, когда впервые слышит этот учительский плевок, – я тоже себя не принимаю. ян благословлен высоким ростом. при разговорах нет необходимости задирать голову, и абстрактные ножевые рисунки долгое время удаётся прятать. иногда скрытую шею удается защитить пошлой ухмылкой и небрежно брошенным 'догадайтесь', иногда их ничтожно-уничтоженный город взаправду слишком холоден для открытого тела, а иногда.. – ты не думай ничего, – произносит фил ласково, аж щемит, – я сестре помогал. у них задание в школе – шарф связать. а она же с меня пример берёт, значит и мне нужно сделать, а я такое всё равно не ношу, а ты, видимо, мёрзнешь часто, так что.. ...а иногда система даёт (с)бой, которому ян беспрекословно проигрывает. – почему... – потому что двадцать четвертого октября твой день ангела. – тараторит фил заученно, быстро-быстро, чтобы не успеть смутиться – ..я не верующий, если что. – я тоже. ян думает: 'какой абсурд'. фил проклинает: 'надо было по-другому. могу спугнуть'. и он прав, потому что ян напуган. принимает пакет и говорит, сдавливая горло неуместным смешком: – вообще-то я хотел спросить, почему серого цвета. – а. – роняет фил и растерянно моргает, – не знаю. потому что ты похож на серый цвет. как волк, или как бетон, или как облака серые. или просто как смесь чёрного и белого. ян кивает и шевелит губами в подобии благодарности. яну грязно, яну бездушно-душно и опасливо. яну тяжело петь, но с серым шарфом (с торчащими нитками) получается почему-то лучше, даже если голос по-прежнему звучит чужеродно и глухо. ян привык любить музыку сильнее, чем верить в существование любви как таковой. на хриплую подростковую дрянь слетаются херувимы, птицы роняют перья, аплодируя; ян долго смотрит на свои пальцы, проверяя, достаточно ли они чистые, чтобы коснуться нотной тетради. ресницы мельтешат перед глазами чернильными паучьими лапками, пятнают всё белое хаотичным плевком туши. ян закрывает глаза и надеется на реальность галлюцинаций, осознавая, что в противном случае себя не простит. – я не знал, что ты поёшь. ян оборачивается. – что? – мать пошла в местную церковь. говорит, ты там в хоре поёшь. ян пожимает плечами. – вроде того. – нравится? – м.. наверное. – тяжело? – да не то чтобы. – ясно. фил смотрит долго, внимательно, изучает, острыми хрусталиками глаз вспарывает онемевшего яна. делает глоток холодного чая, вздыхает, спрашивает с неожиданной улыбкой: – споешь как-нибудь? ян ожидает этого, потому отбивает легко, с залихватской улыбкой: – спою как-нибудь. добавляет про себя: 'наверное'. чувствует, как сломанно скрипят шестерёнки внутри того механизма, что призван издавать звуки. чувствует, растягивая принятие на шесть дней, как ржавчина в нём сбивается в тугой комок и рвётся наружу вместе с очередной бутылкой слабоалкогольной дряни. ян блюет третий раз за вечер и думает: 'хорошо, что фил этого не видит'. ян ребром ладони бьёт любую протянутую руку, слабо усмехается, заливая себя минералкой. – ты в порядке? – спрашивает кто-то ян с трудом фокусирует взгляд. – это очищение. – гортанно хрипит ян, зная, что на него смотрят, зная, что от него ожидают чего-то забавного, – катарсис, товарищи. в сей миг я как никогда осознаю, как были правы философы, писавшие о том, что очищение предшествует перерождению, но вместе с тем сопровождается необъятным количеством мучений.. ян в общем понимает, что его перестанут слушать уже после 'катарсиса', но всё равно зачем-то продолжает говорить. собственный голос скребётся дамской пилочкой, тупым ножом, сломанными ногтями, сухим маркером. хрустальный звон в мозгу – отголосок выстрелов по граненым бокалам, не тешь себя иллюзиями, шепчет трогательный тенор внутри, не тешь себя иллюзиями, милый (глухой? глохнущий? оглушенный?) музыкант. ян надеется, что вишневый дым насытит язву. ян надеется, что пропитый-прокуренный голос не будет звучать так красиво, и тогда, вероятно, не будет о чём жалеть. какая разница, если для пения всё равно нет причин? – ..и я теряю голос.. – глухо щебечет ян по старой памяти, когда нотный ряд в очередной раз расплывается забыто-чернильным фил совершенно особенный хотя бы в том, что слышит и понимает слишком многое. и слишком многое себе позволяет. – но ты ведь не потерял меня.* – шутливо бросает он, присаживаясь рядом ян тушит сигарету и прячет нотную тетрадь. рвано, поспешно, очевидно-заметно, надеясь, что за это время фил пошутит что-то снова, не дожидаясь ответа на предыдущую фразу, от которой у яна рвутся нервы и голосовые связки. он тушит сигарету и думает: 'надеюсь не потерять'. – я бы хотел услышать 'нервы' на скрипке. ян держится, чтобы не сказать: 'я бы хотел исполнять всё, что ты скажешь, делать всё, если это сможет хоть немного тебя порадовать'. держится – и всё равно говорит, сокращая до главного: – я могу сыграть. фил раскидывает по школьным ступеням перья, ломает лапки сверчков и яна, кажется, совсем не жалеет. – а спеть? можешь? яну хочется ветра и противоположности шуму, тишиной не являющейся. а петь? хочется ли? – я не заставляю, если что. просто хотел бы услышать. если хочешь, я могу выучить партии на пианино. фил допивает последний глоток чая и поднимается. отряхивает школьную форму, подаёт яну ладонь. тот думает, что его руки слишком пропахли сигаретами, чтобы касаться струн. фил, пахнущий молочным шоколадом, его конечно не понимает. не понимает – но пытается, потому добавляет невзначай: – у тебя красивый голос. ну, просто так, когда говоришь. уверен, и поёшь ты отлично. ян читает взгляд как по нотам, видит что-то неуловимое, тонкое, одними отблесками удерживающее глаза напротив, что-то необъяснимое, полное игры светотени, осеннего воздуха, презрению (ян очень на это надеется) к академической музыке, чёрно-белых клавиш и желания слушать. слышать, вслушиваться, запоминать. – отлично ли я пою? – дерзко изгибает губы резко охмелевший ян, – могу обещать, что лучшего вокала ты никогда не слышал и не услышишь. – не сомневаюсь. – тонко улыбается фил, и в закатних сумерках кажется, что улыбается он вполне искренне ян теряет возможность петь и боится этого как огня, как засухи, как дьявола и зимы. почти сотню дней съедает осознание – он теряет не возможность, а причины. причины – ресурс возобновляемый, убеждает себя он, снимая свитер и шарф. берёт в руки канифоль, любовно натирает смычок, открывает собственноручно переписанные ноты. ян готов молиться, только бы голос не подвёл его. тушит бычки и искры в глазах, только бы фила смущать не так сильно. фил говорит 'хватит, я не святой' и садится за пианино, множа противоречия. он не спрашивает ни про шрамы на горле, ни про то, почему ян так странно дышит, ни про то, почему он в конечном итоге согласился. фил говорит, что канифоль чем-то похожа на ладан, пробегает по клавишам и спокойно спрашивает, не расставаясь ни с верой в яна, ни с тонкой улыбкой: – ну, с чего начнём?