Непосильный груз

—Комиссар тебя совсем измучил? — вздрогнув от неожиданности, Тома немного испугано глянул на подошедшую девушку. — Выглядишь уставшим. — Совсем нет, мне только в радость… —…заботится о благополучии господина и молодой госпожи. Улыбнувшись, Тома продолжил полоскать тряпку, пытаясь отмыть недавно появившиеся на ней тёмные пятна. Как бы он её не любил, видимо, в скором времени с отслужившим своё кусочком ткани придётся расстаться. Не выкинет, положит к другим памятным вещам, или же сделает из той что-то на подобии мешочка. — У меня выходной, может, я помогла бы тебе с уборкой, и мы вместе сходили бы в город, а ближе к вечеру взобрались бы на Амаканэ, говорят, оттуда прекрасно видно фейерверки, что думаешь? — Думаю, что это похоже на свидание. Кохару, тут же смутившись, начала говорить что-то неразборчивое, расправляя на своей одежде несуществующие складки. Она была милой. Красивой, безусловно. Однако, что более важно, трудолюбивой и доброй. Прошло не слишком много времени с тех пор, как Тома впервые показывал ей имение, рассказывая об обязанностях. Девушка схватывала всё на лету, старалась везде успеть, и таким образом уже через пару недель выстроила доверительные отношения практически со всеми служащими комиссии. Она напоминала Томе его самого. Он всегда с теплотой и уважением относился к Кохару, впрочем, никогда не задумываясь о чём-то таком. — Я уже почти закончил. Встретимся на этом же месте через пару часов, хорошо? Никогда не задумывался, но, может, стоило. Возможно, она была той, кто наконец поможет ему избавиться от навязчивых мыслей о другом мужчине. Может, в будущем, у них даже получится создать крепкую, счастливую семью. Размышляя об этом, впрочем, чувствовал себя странно. Он, как и любой другой, хотел для себя счастливого будущего, но никак не мог увидеть в нём жену и детей. Как ни старался, не мог представить себе, что, возвращаясь домой после тяжёлой работы, его будут с радостью встречать ребятишки, а всё вокруг пропитается запахом вкусно пахнущего ужина. Как будет любить девушку, прикасаться к ней. Разозлившись на собственные мысли, со всей силы отшвырнул ведёрце с водой, и то, покатившись, оставило после себя немалых размеров лужу, что залила каменную тропинку, ведущую к поместью. Осознание произошедшего тут же пристыдило Тому за содеянное, и тот, гулко плюхнувшись на траву, проводит рукой по лицу. В последнее время он сам себя не узнавал. Не было больше рвения вперёд, желания быть полезным и важным, делая что-то, что приносило удовольствие. Он ощущал лишь усталость и опустошение, а потому всё чаще стал раздражаться, что совершенно ему не свойственно. Тома чувствовал, что в его жизни не хватает чего-то. Чего-то действительно важного. «Кого-то», напевал ему внутренний голос всякий раз, стоило Томе только повернуть мысли в эту сторону, отчего становилось только паршивее. Неужели ему и вправду было необходимо тепло этого человека? Тома всегда считал себя сильным, так отчего же, стоило лишь только раз познать то самое, описываемое во многих книгах, как «нечто прекрасное», чувство, и он тут же растерял всё то, что взращивал в себе все эти годы. Одиночество и отчаяние так сильно наваливались, что он просто физически не мог двигаться вперёд, и никакая ответственность за других и себя не могли сравниться с этим непосильным грузом, что назывался «любовь». — Аято решил сменить место тренировок? Появившаяся будто из неоткуда Аяка вывела Тому из задумчивости, и он в кои то веки вспомнил о всё ещё незавершённой уборке в саду. Встрепенулся, быстро поднимая с травы перевёрнутое ведро, обхватывая то обеими руками, прижимая к себе, будто что-то действительно ценное. — Прошу прощения, я сейчас же всё уберу. — Не стоит переживать из-за такого пустяка. Элегантно переступая через лужицы, она с лёгкой улыбкой, еле слышно напевая какой-то смутно знакомый мотив, миновала Тому. Тот проводил её удивлённым взглядом, что тут же сменился мягкостью на лице. Давно он уже не видел Аяку такой счастливой, немного витающей в облаках, будто ни что в этом мире не способно её потревожить или расстроить.

***

Со всех сторон раздавался смех и разговоры, что смешивались воедино, создавая в голове неприятно отдающий болью гул. Давненько он не бывал в подобного рода местах, мог припомнить, разве что, какие-то обрывки из детства, когда отец, возвращаясь с рыбалки или охоты, по дороге домой заходил в «Кошкин хвост». Тихонько сидя на стульчике где-то в углу, маленький Тома игрался с котятами, пока шумные взрослые напивались вусмерть. — Что, сердце разбили? Ничего, друг мой. Вон, глянь на меня, этого парня отшивали так часто, что тебе и не сосчитать! Но, говорю тебе, как бывший алхимик, формула зелья счастья существует, она есть у каждого в душе, — говорил внезапно подсевший к Томе мужчина, продолжая заливать в себя, очевидно, то самое зелье, что и помогает выработке счастья в душе. Судя по одежде, тот был искателем приключений. Глядя на них, каждый раз Тома чувствовал грусть и ностальгию, но конкретно этот не мог вызвать ничего иного, кроме как раздражение. Объявив их лучшими друзьями на вечер, мужчина, даже не представившись, начал вливать ему в уши всевозможные россказни о своих путешествиях, всё время похлопывая Тому по плечу, будто в утешительном жесте. И каждый раз ощущая эту тяжесть, он вспоминал Кохару. В этот вечер она взяла его под локоть, и ему показалось, что со стороны они выглядели так же, как и остальные окружающие их парочки, идеально вписываясь в общую картину. На какое-то время он даже почувствовал облегчение. Но потом, стоило девушке положить голову ему на плечо, Тома не выдержал. Сказал, что они не подходят друг другу, что уже долгое время влюблён и ещё кучу всего. От воспоминаний даже неловко становится. Возвращаться в имение желания не было абсолютно, а потому он бесцельно бродил вдоль пляжа, и, выйдя к Рито, наткнулся в итоге на некое подобие таверны. То ли в нём впервые за долгое время проснулся внутренний мондштадец, то ли так и проявляется самобичевание, однако Тома, хоть и не был поклонником подобного времяпрепровождения, таки ступил внутрь. — Говорю же тебе, вот такущий дракон, — пытаясь продемонстрировать размер, мужчина развёл руки в разные стороны, да так резко, что чуть было не сбил с ног проходящую мимо женщину. Тома извинился за «спутника», продолжая скромно и неторопливо попивать свой напиток. На вкус тот не казался особо крепким, однако и его хватило, дабы перед глазами всё начинало плыть, а думать о проблемах совсем не хотелось. И с каждым новым глотком в голову забирались самые разные мысли, на осуществление которых Тома и не решился бы, будь совершенно трезвым. Хотелось пробраться в покои Аято, заявив, что передумал, сказать, что его господин может делать с ним всё, что только пожелает. Может, он сделал бы это грубо, в наказание за нерешительность. Поставил бы раком, запихнул в рот какую-то тряпку и взял силой. А может, связал бы его по рукам и ногам, чтоб больше не смог убежать. Дразнил бы, неторопливо прикасаясь к самым чувствительным местам: руками, языком, губами. Тома, точно не сдержавшись, начал бы кричать, умоляя. Или, напротив, не смог бы выдавить из себя и звука, содрогаясь в сладкой агонии. — Эй, дружище, да ты совсем плох. Лицо горело, будто он сел слишком близко к огню. Невыносимо. Наспех попрощавшись, вышел на улицу, с облегчением вдыхая свежий, не пропитанный перегаром и потом воздух. Он не помнил, как дошёл до имения, не помнил, как оказался около той самой, покрытой золотыми узорами, сёдзи. Вошёл, даже не постучавшись, ожидая встретится с осуждающе глянувшими на него голубыми глазами господина. Однако его встретила только полутьма, за которой было сложно что-либо разглядеть. Аято не было на его привычном месте, только какие-то бумаги и разлитые чернила, ещё совсем свежие, те медленно стекали с деревянной поверхности стола, чуть поблескивая в свете андона, капая на пол. Пройдя чуть дальше, обнаруживает мирно спящего Аято. За такое нахальство его следовало бы казнить прямо на месте, но Томе уже всё равно, уж лучше смерть, чем жизнь в постоянных муках и похоти. Он подходит ближе, желая, возможно, в последний раз насладится красивыми чертами лица своего господина, протягивает руку, дабы коснуться волос, но её тут же перехватывают, больно сжимая. Он и не понял, как оказался поваленным на лопатки. Горло холодило лезвие. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он вновь смог сделать вдох. — Вижу, ты уже совсем совесть потерял? Аято выпрямился, хмуро смотря на раскинувшегося под ним мальчишку. Однако вставать не спешил, наблюдая за ленивыми телодвижениями, кажется, Тома пытался дотронуться до чего-то перед собой. И как только до такого дошло, никогда он до этого дня не позволял себе подобных выходок. — Я определённо заслуживаю наказания, мой господин, Вам так не кажется? Продолжая пальцами перебирать воздух перед собой, Тома неожиданно резко и бодро, как для своего состояния, выпрямился, оказавшись на одном уровне с Камисато. Наклонился сильнее, опаляя горячим из-за спирта дыханием. Ещё несколько сантиметров вперёд. Кожа у комиссара до одури нежная, словно у девушки, Тома уверен, стоит только надавить чуть сильнее, и след останется до самого утра. Не думать о красных пятнышках, покрывающих белоснежную кожу, уже не получается. Не удержавшись, он таки царапает грудь, поднимаясь выше, обводит плечи и скидывает с Аято распахнутое кимоно, что бесформенно повисает на руках, оголяя торс. Даже не моргая, Аято внимательно следит за каждым действием Томы, что всего несколько дней назад трясся от одного только прикосновения. У него совершенно нет опыта близости и понимания, что и как следует делать, а потому они сталкиваются зубами сразу же, как только Тома тянется за поцелуем. Торопится, прижимается слишком близко, и Аято, вновь пытаясь сдерживать смех, сажает его себе на бёдра. Ведёт в поцелуе, легонько прикусывая чужие губы, тут же зализывая, будто извиняясь, за шею притягивает ближе. Тома громко выдыхает, когда Аято отстраняется, и, пройдясь носом по щеке, вбирает в рот мочку уха, играя с той языком. — Ты пьян, — отстранившись, Аято проводит большим пальцем по щеке Томы, стирая влажный след, — лучше тебе уйти. Не хочу быть тем, кого ты будешь ненавидеть, когда проснёшься. — Как я могу ненавидеть Вас, господин. Тома вновь тянется за поцелуем, но Камисато накрывает его губы ладонью, выжидающе заглядывает прямо в глаза. Он ждал этого непозволительно долго, дабы продолжать жить сплошными догадками. — Я люблю Вас. Аято понимает, что хоть Тома достаточно открыто и уверенно заявляет о своих намерениях, торопиться не стоило. Но у него не получается. Порывисто скользит руками, изучая, стараясь запомнить каждую особенно чувствительную точку, внимательно прослеживая ту или иную реакцию. Похоже, ему неприятны прикосновения к бокам, он болезненно шипит, когда Аято сильнее, чем следовало, сжимает ляжки, или же слегка прикусывает кожу на шее. Но стоит только слегка дотронуться до области под челюстью, поцеловать за ухом, Тома весь напрягается, порывисто выдыхает. А если провести к плечам — почти незаметно дрогнет. Выгибается, когда Аято почти невесомо проводит вдоль позвоночника, или оставляет влажный след на ключицах. Хмурится, кусая губы, стоит только слегка задеть соски. Мелко подрагивает, остро реагируя на каждое, из-за переизбытка новых и непонятных чувств, действие. И только одна лишь мысль, что никто до него не касался Тому подобным образом, никто не слышал эти короткие, боязливые стоны, у Аято просто крышу сносит. Он поддевает края майки, обнажает подтянутый живот, лаская тот поцелуями, спускается всё ниже, стягивая штаны. Останавливается, смотрит на притихшего Тому, спрашивая разрешения, хоть и не уверен, что сможет остановится на этом, но тот кивает. Коснувшись губами головки, Аято слизывает капельку выступившей смазки, обхватывает ноги тут же дёрнувшегося Томы, закидывая себе на плечи, придерживает за бедра. Он всхлипывает, больно сжимая в кулаках волосы, забыв стеснение, громко стонет, дрожит, и Аято готов кончить только от этого, обхватывает свой член, водит по нему беспорядочно и быстро, не в силах больше терпеть возбуждение. Заглатывает размашисто, вечно сбиваясь с темпа из-за постоянно извивающегося Томы. Тот говорит что-то неразборчивое, постоянно то толкаясь навстречу, то будто пытается выскользнуть из-под Аято, сбежав от странных, но до мурашек приятных ощущений. Вскрикивает особенно громко в последний раз, кончает, шепча какую-то неразборчивую чушь, после чего замолкает, накрывая тыльной стороной ладони лицо, пряча смущение. Аято отстраняется, стирая с подбородка подтёки слюны и спермы, жадно разглядывая притихшего парня. Убирает его руку с лица, встречаясь с помутнённым взглядом напротив. В уголке глаз скопились слезы, что через мгновение уже струйкой сбегали к уху. Недолго думая, Аято стирает влагу, чувствуя, как Тома под ним постепенно расслабляется, засыпая. Весь растрёпанный, раскрасневшийся, такой желанный. Он так долго ждал, что одного раза казалось ужасно мало, Камисато до сих пор чувствовал сжигающее изнутри возбуждение. И все же, до боли стискивая челюсти, запрещает себе даже думать о продолжении, ложится рядом, уткнувшись носом в чужое плечо, вслушиваясь в размеренное дыхание, но самому до первых лучей рассвета уснуть так и не получается.

***

Вставать совсем не хотелось. Голова гудела, а боль, кажется, стремилась распространиться по всему телу только от одного неловкого движения. Особенно сильный дискомфорт приносила затёкшая рука, но парень не спешил предпринимать хоть какие-либо действия, опасаясь разбудить Аято, так мило спящего всего в нескольких сантиметрах. Тома не смел даже дыхнуть лишний раз, что уж говорить о большем, только улыбался, кусая костяшки пальцев, вспоминая вчерашний вечер, испытывая целый калейдоскоп эмоций. Радовался, наконец открыв свои чувства, и в тоже время был дико смущён и напуган, не понимая, что дальше. Будут ли они любовниками, до конца дней скрывая свои чувства под покровом ночи, или же для Аято это ничего не значащая интрижка? Может, он решит придержать около себя Тому лишь до тех пор, пока не встанет вопрос о наследниках? Или же будет настолько жесток, что оставит его на службе даже после женитьбы? Возможное будущее удручало и, как бы Томе не хотелось верить, что все будет хорошо, он понимал, что Аято всегда в первую очередь думает как глава клана Камисато, и он, как верный подчинённый и лучший друг, должен будет принять любое решение господина. Сцепив зубы и обернувшись, бегло пробежавшись по красивым чертам лица глазами, Тома таки решился на отчаянный поступок. Он уже давно должен был быть на базаре, так что, продвигаясь миллиметр за миллиметром, аккуратно выбрался из-под накинутой на него простыни и, натянув вещи обратно, вышел. Новости внутри поместья разлетались с такой скоростью, что порой, слушая очередные сплетни, узнаёшь в главном персонаже себя только лишь к середине. Так что особенно страшно было оглядываться через каждые пару шагов, опасаясь, что кто-нибудь увидит его выходящим из покоев комиссара, да ещё и в таком виде. Всю следующую половину дня Тома провёл будто на иголках, шарахаясь от каждого куста. Ему казалось, что все в комиссии знали о произошедшем. Даже люди в городе казались подозрительней обычного: косо посмотревший на него мужчина, когда Тома с нечитаемым выражением лица выбирал морковь, парень из книжной лавки, предложивший купить новый роман, авторства некого Чжэнь Юй, да и просто несколько поздоровавшихся с ним прохожих, интересующихся, весело ли тот провёл вчерашний вечер. Он пытался отогнать подобного рода мысли, уверяя себя, что все эти люди никак не могут знать о случившемся. И всё равно вспоминал, как громко стонал, умоляя о большем. Лицо начинало пылать, а ноги сами собой подкашивались от возбуждающих воспоминаний. — БАМ! — подпрыгнув от неожиданности, Тома резко оборачивается, сперва видя мельтешащий перед носом золотистый хвостик, что вихрем торчал во все стороны, и уже после, опустив взгляд, чуть ли не сияющую в свете солнца улыбку. — Напугала? В два быстрых шага оказавшись перед всё ещё немного растерянным парнем, Ёимия заглядывает в корзинку с овощами. — На твоём месте я была бы бдительнее, Тома, — она проводит пальцем по плетению, будто собирая пыль, — в последнее время по городу бегает столько страшных насекомых. Как бы эти ползучие негодники не попали в тарелки к Камисато! Иногда девушка просто не могла позволить себе называть вещи своими именами, особенно, если знала, что где-то неподалеку резвятся дети. Вздохнув, Тома проводит тыльной стороной ладони по лбу, мысленно ставя ещё одну пометку. Нужно будет предупредить Сюмацубан, и наконец найти уже прячущуюся по крышам и деревьям Саю, что в последнее время особенно старательно избегала всякого общения с управляющим. — Я разберусь. Кивнув, Ёимия вновь заглядывает в корзину и, изображая пальцами, видимо, то самое насекомое, быстро пробежалась по продуктам, выхватывая томат. С видом эксперта, пристально рассматривает, оценивающе вертя тот в руках. Подносит чуть ближе к лицу Томы, протяжно мычит и щурится. — И всё же Аяка была права, никогда не замечала столь поразительного сходства. Недовольно выхватывая из рук посмеивающейся девушки овощ и аккуратно кладя тот обратно, Тома уже собрался было обогнуть очередную причину его и так сбившегося графика, но Ёимия тут же хватает того за рукав, оглядываясь. — Постой, не убегай, у меня к тебе ещё личная просьба. Передай это Аяке, будь добр. — И почему бы тебе самой не отдать? — недовольно бурчит всё ещё смущённый Тома, всё же принимая сложенный листок бумаги. Уже на ходу бросив что-то о горе заказов после недавнего шоу, от девушки и след простыл. Либо он сошел с ума, либо все вокруг действительно стали вести себя странно. И не успел он сделать и шагу, как под оглушающий вопль «ложись!», где-то неподалёку что-то действительно взрывается. Доля секунды, и сбоку слышится детский смех, а где-то за спиной — нецензурная брань старика. «Архонты благословляют лишь раз», — вспоминал Тома слова отца, пока с раздражением подбирал с травы покупки, обнаружив у себя непонятно откуда взявшуюся бутылочку молочного данго. На небольшом клочке бумаги, прикреплённого к крышечке, красовался небольших размеров рисунок с метающей во все стороны молнии феей. Дорога назад показалась куда длиннее обычного. То ли сказывался недосып, на ряду с чрезмерным возбуждением, то ли слова и поведение девушки отобразились на нем сильнее, чем он даже подозревал. Впереди ещё полдня, а Тома уже чувствовал, что где-то облажался. Будто что-то забыл, или же сделал неправильно. — Надо было засадить… Вмиг побледнев, он оборачивается, чуть было не выронив свою и так уже пострадавшую за сегодня ношу. В нескольких метрах от него стояла, кажется, даже не обратившая на него внимания Фурута. Пожилая женщина, раздумывая над чем-то, почёсывала подбородок. — Ч-что засадить? — Говорю, надо бы засадить этот участок пионами. Недавно в городе разговаривала со старой знакомой, так она нарадоваться не могла своему саду, говорит, аромат чудесный. Земля медленно уходит из-под ног и вот Томе уже кажется, что он летит. Не в состоянии скрыть рвущуюся улыбку, поджимает губы, стараясь сохранить серьезность. Впрочем, судя по выражению лица женщины, у него получается откровенно плохо. — Да… аромат и правда… чудный… должно быть. Покачав головой и на удивление бодро перехватив корзинку с овощами, Фурута направилась в сторону поместья, напомнив все ещё витающему в облаках Томе полить кусты на заднем дворе. В той части имения практически никогда никого не бывает, так что он наконец сможет привести мысли в порядок и побыть в уединенном спокойствии. Тома проводит рукой по растениям, улыбаясь, вспоминая, как Фурута отчитывала его, когда он с ног до головы покрытый грязью, явился в имение, гордо доложив о выполненной работе. Тогда он ещё только учился ведению хозяйства. Для многих, пожалуй, это показалось бы настоящим наказанием, но ему правда нравилось приводить всё в порядок, после наслаждаясь выполненной работой. — Прячешься от меня? Неожиданность вопроса выдернула Тому из мыслей и тот, испуганно развернувшись на все девяносто, вылил на себя содержимое небольшого ведёрца. По коже тут же пробежались мурашки, а ткань неприятно прилипла к телу. Аято, никак не отреагировав на произошедшее, в несколько шагов сократил между ними расстояние, и, взяв Тому за пиджак, потянул не сопротивляющегося парня к себе поближе. — Какая досада, кажется, ты до нитки промок, — наклоняется ближе, дышит прямо в шею, а у Томы колени трясутся от напряжения, — придётся снять с тебя одежду, ты же не хочешь простудиться? — Господин, мы же в саду, вдруг кто-то… Он осекается на полуслове, чувствуя горячее дыхание в районе ключиц. Чуть было не вскрикивает, успевая вовремя прикрыть рот рукой, когда чужая ладонь накрывает уже довольно заметный бугорок в штанах. — Поразительно, как же легко ты возбуждаешься. — Господин… — Ты вчера так умолял наказать тебя, — шепчет на ухо, медленно забираясь пальцами под майку, щекоча напрягшийся пресс. — Но прежде, — переходит к губам, касается кончиком языка чужих, проговаривая на одном дыхании, — приготовь нам ванну с теми маслами.