Music it is what feelings sound like

Сейчас... Нет, не гроза, а скорее зарево: предрассветная мгла едва-едва золотится слабыми лучами солнца, до первых слов всего несколько секунд, и я слышу церковный орган (знаю, что на самом деле мне это только чудится — звучат совсем другие инструменты). Он играет где-то вдалеке, на грани яви и сна, а я мысленно переношусь за грань. А, да, забыла сказать: каждая из них, песен, для меня хранит свою собственную историю, свой собственный мир. Здесь — много разрушенных зданий. Не полностью, руин почти нет, гораздо больше трещин, обломков и сколов, а вся архитектура — серые, недостроенные и заброшенные многоэтажки (правда редко какое строение превышает отметку в десять этажей). Дорога выстлана отчасти лопнувшим асфальтом, отчасти небольшими сизыми плитами. По бокам её (а иногда и на самой середине) растут странно, неуместно задорные одуванчики и пробивается зелёная, чересчур живая для такого места трава — лето, но тихо (только насекомые звенят в воздухе) и даже прохладно. Это вовсе не пост-апокалипсис, просто опустевший городок (вон, откуда-то справа завыла собака). Я спускаюсь к ближайшей развалюхе — в самом низу её провал, и свет веером проникает в него, однако не освещая полностью. В дальнем углу ближе к левой стене — кровать, а на грязноватом полу сваляны несколько сумок. На раскладушке мирно спит девочка (ей, кажется, десять?) — светлые, чуть золотистые и лишь немного вьющиеся волосы в лёгком беспорядке, пара кудряшек рассеянно падают на маленькое личико — малышка отвернулась к грифельной с потёками стене, и потому, даже если откроет глаза, не заметит того, кто у неё за спиной. Это — мужчина, точный возраст определить не удасться: лицо и волосы надёжно спрятаны под тканевой маской и тонкой матерчатой шапочкой (обе столь же угольно-чёрные, что и несколько выбившихся прядей). Видны только полоска светлой кожи да глубоко посаженные глаза в обрамлении неожидано красивых ресниц и вьевшейся усталой синевы.

Однако я знаю, что ему не больше двадцати трёх.

Ведь сейчас Я — это Он.

Парень стоит на одном колене, аккуратно поправляя старенькое клетчатое одеялко — будто верный рыцарь перед госпожой (только движениния для сказочного защитника слишком точные, выверенные, только глаза у таких спасителей не светятся в темноте). Я не могу управлять им, однако мне ведом каждый секрет, каждое его чувство.                   Теперь Мы — единое целое.             (Небесный хор прекращает петь, раздаются первые слова (почти признание), а       я медленно окунаюсь в его мысли) — Ребёнок, тогда, на улице, ты показалась младше: беленькая канарейка в окружении диких котов. Я не знаю, что меня тогда дёрнуло, может быть, я просто хотел чьей-то компании (и что МНЕ может дать малолетка?), а может быть твой взгляд напомнил мне о другом: вместо райской голубизны — плавящаяся от ненависти адская лава, вместо паршивых кошек — дворовые псы (вообще-то я люблю животных, но не тогда, когда они — люди). — Доверчивая певчая пташка, хотя нет, (насмешливо перевожу взгляд на жёлтую курточку) всего лишь птенец. Скажи, какой грех ты совершила, чтобы оказаться здесь, со мной? Или быть может ты из тех маленьких мучеников, которых время превращает остывших мучителей? Ты иногда действительно кажешься ангелом, который прилетел с «Земли Вечного Счастья», блаженной святой, которая бы на вопрос о реальности единорогов просто перечислила бы мне их имена... Как быстро бы ты потеряла крылья вступая в битвы за самоё себя? — К счастью или к сожаленью, но тебе не придётся этого делать. Ты не узнаешь, что вкус чужой крови слаще, приятнее собственной. И не полюбишь насильно сражения. В любом случае, только я окажусь под прицелом. Просто в нужный момент позволь мне стать твоим защитником. (Я обещаю быть как можно более нежным). — Нам скоро следует отправитсься дальше, но ещё около часа у нас есть. (Сажусь спиной к кровати, вытянув ноги). Ты знаешь, мне всё ещё сняться они. Каждую ночь ко мне тянутся руки тех, кого я когда-то убил. Ты рассказывала, что у каждого человека должен быть Ангел-Хранитель. У тебя их даже два (с губ срывается невеселый смешок). (Правда второй — Смерти). — О, представь себе, я верю в Него! (Но не в то, что Он приходит на помощь). Над этим в своё время хорошо поработали... И всё же я собираюсь услышать от тебя ещё кучу всяких нелепых историй про брауни, келпи, фей и эльфов с холмов (потом, когда я скажу об этом вслух, ты обязательно меня поправишь и будешь забавно возмущаться и спрашивать, как я могу забывать, что это абсолютно разные создания).

(Музыка утихает, смиряется, будто становится на колени...)

— Мне кажется, что я безумно устал от всего этого: безуспешные попытки наладить контакт и будто предопределённые провалы, обречённая надежда... И вечное отторжение... Знаешь, мне иногда так хочется просто оставить всё... Может так было бы проще?

(Пальцы мужчины тянуться к девочке — неосознанный, ищущий жест.

Хотя... Кто из них теперь ребёнок? Неожиданная уязвимость будто меняет их местами:

юная прекрасная девушка

(какой она станет когда-то) и мальчик,

как-то по детски-хрупко утыкающийся взглядом в ладони...

(кажется, если сейчас он коснётся её, то она станет бесцветным, мертвым прахом... А на ладонях, одно за другим начинают расцветать багровые пятна — ещё тёплая кровь вот-вот закапает на пол...)

* * *

Когда он чувствует первое лёгкое касание, то резко вздрагивает и морок пропадает сам собой — перед ним снова ребёнок, только немного сонный...

А девочка полуосознанно (будто так и надо) сжимает его пальцы в своих, не замечая ничего инородного...

Кажется, сегодня, впервые за долгое время, он чувствует себя человеком.

И ему это нравится.