Music it is what feelings sound like

Тёплое, тихое, ласковое утро. Такие здесь почти всегда. Я задумчиво сижу прямо на мягкой, шёлковой траве небольшого холма, невдалеке от прозрачной , будто хрусталь, речушки. Начавшаяся внутри, откуда-то из глубин сознания, звонкая, животворящая, будто та речка, мелодия вьётся вокруг меня нежным, игривым ветерком и я закрываю глаза. Я вспоминаю... Наши жизни лишь истории, которые ждут того, чтобы их рассказали... Вы должны знать — я и мой муж необычные создания. Точнее, я как раз самая обычная, ну, насколько это вообще возможно для места где я живу, а вот он — настоящее чудо (а для других ещё и с суффиксами) (тёплая, смешливая ухмылка). Аномалия. И именно благодаря ему я могу быть такой же. Это не банальное желание славы, нет. На самом деле мне всегда было достаточно того, что у меня было. Вещей. Правил. Внимания. Я никогда не была этим стеснена, у меня был существующий порядок мира и я просто не знала, КАК может быть по-другому. Не могла представить. А потом появился он. И в стенах надуманных границ появились трещины. Их будто стирали. (Смешок). Мягко, неожиданно и до забавного просто. Просветы-озарения возникали то тут, то там, хаотичными пятнышками, прямо как в тенистой роще... Я радуюсь каждому из них. Для меня это благословение. Ветер вокруг девушки усиливается, будто слыша её мысленное возбуждение и настолько, что кажется ещё чуть-чуть и он унесёт её в небо, но она лишь смеётся и протягивает руки, словно обнимая. И на самом деле обнимает — из завихрений сплетается изящная фигура, всё ещё парящая в воздухе и нагло игнорирующая землю и законы физики. Пара касается друг друга лишь кончиками пальцев, а затем девушка ловит пустоту. На мгновение. А после огромную корзину яблок. Вышеозначимая фигура же, полулежа прямо на воздухе, с притворной невинностью откусывает от единственного покинувшего корзину фрукта немаленький кусочек. И ехидно, но совсем не злобно щурится. Сволочь. Вот уж действительно подумаешь о- Внезапно глаза красавицы расширяются. Он же не... О нееет. Сердце девушки наполняется притворным ужасом, но на самом деле внутри её уже кружит вихрь предвкушения и смешинок, а глаза против не слишком-то и желанной воли загораются, выпуская истинные эмоции наружу. Но как? Хотя... Мысли преобретают мрачно-весёлый оттенок (этому она тоже научилась у него. Кто бы мог подумать, что темнота может не только пугать, но и завораживать, и даже заставлять веселье теплом растекаться внутри тебя?) Предвосхищая дальнейшие размышления вечно-насмешливый, с кошачьими нотками голос проникает ей в уши: — "Как третье по важности здесь лицо, я заботливо решил посадить их на диету." Едва сдерживая рвущийся наружу смех его собеседница аккуратно ставит корзину на землю и отвечает едва подрагивающим голосом: — "Неужели их всё ещё так легко украсть? Даже после того, что ты сделал в прошлый раз?" Парящий рядом с ней безумно-рыжий (да, именно так) мужчина принимает вид глубоко оскорблённого достоинства, театрально заламывает брови и объявляет поистине менторским тоном: — Никогда не смей сомневаться в масштабах узколобости братьев наших... — Тут он издевательски ухмыляется, так, чтобы сразу стало понятно, что он на самом деле имеет в виду, и заканчивает — Больших. Я могу подкинуть яда, он на самом деле вкусный, но сейчас совсем не хочется. Слишком мирное, светлое мгновение, чтобы терять его так просто. Я просто молча купаюсь в лучах моего Солнца. Он понимает. Поэтому просто тихо садится рядом. Он всегда понимает чужие намеренья. Нет. Всегда старается понять. Услышать. Даже если только затем чтобы наплевать на них. (Никто больше так не делает. Кроме, разве что детей. Только они и этот вечный ребёнок и пытались услышать. Я честно пытаюсь научится. Только плохо получается Тяжело когда ты сама верность. Вечная верность самой себе.) Тишина между ними была тёплой и живой, наполненной общим дыханием, шепотом трав и сладким ароматом яблок. Казалось, сам воздух замер, боясь спугнуть это хрупкое мгновение покоя. Я снова закрыла глаза, готовая раствориться в этом мире, где существовали только они двое и смешинки, застрявшие в лучах солнца. Но вдруг свет померк. Не от тучи, а от резкой, будто бы металлической тени, упавшей на них с высоты. Ветер, что секунду назад ласково вился вокруг моих пальцев, рванулся прочь, но бессильно замер, придавленный новой тревожной тишиной. Я вздрогнула, и распахнула глаза. Над нами, нарушая сам воздух застыли фигуры моих братьев. Их лики были полны гнева и смотрели без тени милосердия. Мой муж помрачнел но не шевельнулся. Он лишь медленно перевёл взгляд с моего испуганного лица на непрошеных гостей, на его губах играла всё та же, знакомая, язвительная ухмылка. Но я-то знала — видела, как на долю секунды дрогнул уголок его рта. От страха. От горькой, дикой ярости, что прервали их последнюю игру. — Кажется, диета окончена, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал как скрежет стали по стеклу в этой внезапной тишине. Самый старший шагнул вперёд. Его единственный глаз пылал холодным огнём. — Кончено плут. Твоему балагану положен конец. Мой учитель лишь вздохнул с преувеличенной скорбью, разводя руками. — И даже не позволите доесть яблочко? Какая невежливость. Вас плохо учили гостеприимству, братец. Это была спичка, брошенная в бочку с порохом. Они двинулись разом. Новая, воинственная магия так отличная от привычного целительного сейда сплелась в сети из молний и силы, тяжелых и безжалостных Мой муж увернулся было схватив меня. Его форма менялась и дробилась, смеясь над их прямолинейной силой. Мы были словно те серебристые рыбки ускользающей меж пальцев. Но их было слишком много. И их ненависть была тем якорем, что рано или поздно должен был утащить на дно даже самый непоседливый корабль. Нас поймали. Сила Второго пригвоздила его к земле, колени предательски подкосились. Он задыхался, но смеялся, захлёбываясь собственным ядом и яростью. — Почему? Я не сделал ничего чтобы ни сделали вы. Ваши троны так шатки, что один-единственный плут заставляет собирать всех вас? И тогда Первый поднял руку. В ней что-то пульсировало. Мёртвое, ещё тёплое, окровавленное. Кишки моего сына. Мок сердуе разрвывалось от горя и ужаса. Нет. Только не это. Не снова после всех детей что он привел в мой дом. Детей которых мы потеряли. Я рванулась вперёд, но невидимые силы отшвырнули меня. —Нет! Остановитесь! — крик раненой птицы Мой муж замолк. Его насмешливый взгляд угас, увидев то, что держал в руках Первый. Я поняла что он знал. Что его приход был прощанием. Он перевёл взгляд на меня.. И тихо, так, что слышала только я, прошептал: — Прости. Петля из ещё дымящихся внутренностей обвила его шею, запястья, лодыжки. Он не кричал. Он лишь зажмурился, стиснув зубы, когда плоть его ребёнка жгла его кожу, приковывая к холодной скале. Каждая петля была воспоминанием. Каждый узел — насмешкой над тем что такое родитель. Они делали своё дело молча, методично, с ужасающей точностью. И когда последняя пульсирующая нить была затянута, над ним склонилась Зима. Неся не оковы, а нечто более ужасное — жажду мести, обрамлённую в улыбку. В её руках блеснула змея, и яд, горький и жгучий, капнул ему на лицо. Он болезненно вскрикнул и хотя казалось сама замеля затрялась от этого цепи отсались недвижимы. Он не мог разорвать последнее что осталось от его ребёнка. Я, парализованная горем, сжимала в руках край своего платья. Но второй крик подпитал мою решимость. (Mоё сердце было слишком черно от горя чтобы сломаться.) Я сделала шаг. Потом другой подхватила корзину, на бегу превращая её в чашу и побежала к братьям и сёстрам. Это был мой долг. Я подставила чашу под капли. Моё тихое утро кончилось. Теперь моя верность должна была стать щитом. Я слышала как мне в спину прилетело жгучее — грешница. Я улыбнулась. Мы — Грешники, и это самый прекрасный комлимент, что я получала. И пока мы вместе выход обязятельно найдётся.