En Garde

Через мгновение становится ясно: Чёрная Борода вырезал сердце из Эдварда Тича. Он вымазал его лицо смолой и смахнул ласковый взгляд; он снова надел кожаную куртку и повесил ножи на пояс. Стид смотрит на него: на человека, которого он любит, любил и будет любить ещё долго, какие бы испытания ни выпали на его долю. А тот, кого он любит, смотрит в ответ, держа в руках меч. Его глаза дикие, опухшие и красные от слез. – Убирайся с моего гребаного корабля, – произносит хриплым голосом Эдвард. Он поднимает свой меч на уровень груди Стида, и Стид не может не задаться вопросом, во что он впутался - что он оставил в прошлом. Черт, если это то, что значит быть Черной Бородой, то Стид хочет вытащить Эда из этой бездны как можно скорее. – Эдвард..., – произносит он, но тот шагает вперед. Острие его меча приближается к груди Стида. – Не смей называть меня Эдвардом. – Нам нужно серьезно поговорить. Возможно, даже несколько раз. – Пошел ты. Я не хочу ничего слышать. Эдвард - нет, Чёрная Борода, это Чёрная Борода - прижимает кончик своего меча к ключице Стида. Стид не отступает. Он также не отводит взгляд: он смотрит прямо в запавшие глаза Эда и обнаруживает, что даже не притворяется уверенным: он просто хочет, чтобы Эдвард понял, а чтобы Эдвард понял, Стид сейчас не может двигаться. – Эдвард, – говорит он. – Ты чувствуешь... злость? Эд застывает. Его глаза расширяются. – О Боже, только не это, – говорит он. – Да, это. Что мы делаем, когда чувствуем злость? – Стид, мать твою, Боннет, назови мне хоть одну причину, чтобы не вырезать твое сердце прямо сейчас... – Эдвард. Эд снова замер. Он сморщил лицо, затем нахмурился. – Когда мы злимся, - говорит он, убийственно мягко, - мы обсуждаем это, как... – Нет. Совершенно спокойно Стид берет Эда за руки и ощущает жар его обнаженной кожи, покрытой потом, и говорит: – Проткни меня. Эдвард замер. Он продолжает таращиться на Стида. – Проткни меня, – повторяет Стид, и ещё сильнее сжимает запястье Эда, как бы подбадривая его. – Полагаю, у тебя сложилось впечатление, что я тебя бросил. Очевидно, тебе пришлось нелегко, и никакие мои причудливые извинения не заставят тебя поверить в то, что я не хотел тебя бросать. Я был напуган и страшился своего прошлого, и я бросил тебя, причинив боль, и это было не очень вежливо с моей стороны. Я выставил себя идиотом. Проткни меня. Медленно, с непередаваемым выражением Эдвард опускает меч. Затем он смотрит на Стида, и на его лице написано страдание: чистая боль, которую так трудно передать; его лицо скривилось, а глаза стали еще шире. Он кричит почти комично и пронзает Стида своим мечом. Стид задыхается - он ничего не может с этим поделать. Боль обжигает его левый бок. Эдвард подходит ближе, глубоко вонзая клинок; он смотрит на Стида, а Стид смотрит в ответ. Эдвард плачет. – Ах, бл...– голос Эда почти обрывается – Я правда не хотел этого делать... – Нет, ты хотел, – говорит Стид так мягко, как только может. – Я заслужил это. Не волнуйся за меня - ты хорошо меня научил и поэтому не задел ни одного важного органа. Просто... помоги мне вытащить эту штуку, и мы сможем поговорить? Руки Эдварда перемещаются на плечи Стида. Эд прижимается лбом к лбу Стида, закрывает глаза и глубоко дышит; из живота Стида начинает течь кровь. – Проклятое гребаное дерьмо, – говорит Эд, а затем отстраняется и смотрит на шпагу, торчащую из живота Стида. – Чёрт, – добавляет он. Стид закрывает глаза. – Просто... будь осторожен. Скажи Иззи - хотя нет, не ему, пусть кто-нибудь другой сделает перевязку. – Точно. Хорошо. – Эд смотрит на Стида, а потом морщится. – Я крупно облажался, - говорит он. А Стид говорит: – Я думаю, мы оба облажались, и поэтому мы в расчете. Выпьем позже? – Выпьем позже. ~ Позже, в капитанской каюте, Эд перевязывает рану Стида. Он действует медленно, осторожно, чтобы не повредить небрежный шов; его пальцы касаются кожи Стида, когда он обрабатывает рану, и когда Эд заканчивает, то Стиду требуется огромное самообладание, чтобы не схватить его за руки и не положить их обратно на свой торс, обеспечивая физический комфорт, в котором Эд, вероятно, нуждается больше, чем он сам. Стид откидывается на спинку дивана и морщится. Эд смотрит на него с тщательно сдерживаемым выражением лица; затем он произносит: – Пойду умоюсь, – и исчезает так же внезапно, как чуть больше часа назад его шпага вонзилась в Стида. Боннет смотрит ему вслед и хочет его. Он не может отрицать, что хочет продолжить то, что они начали на пляже много недель назад; он не может отрицать, что просто хочет... чего-то простого, чего-то иного, чем заранее спланированный брак; чего-то... Боже, ему трудно озвучить то, чего он никогда не чувствовал. Эд возвращается, и Стид загорается при виде его: с его лица исчезла щетина, и он снова стал безбородым Эдвардом с пляжа. Он красив, он так трогательно улыбается, и направляется к дивану. Эд садится рядом со Стидом и смотрит на него. – Думаю, я слишком быстро пытался стать Эдвардом, – говорит он, – но, чёрт возьми, если я не попытаюсь сделать это сейчас. Стид улыбается ему в ответ. – Я верю в тебя, Эдвард. Затем голова Эда опускается, и Стид на секунду начинает волноваться - но Эдвард говорит: – Я действительно не могу поверить, что ты вернулся. Стид подается вперед; теперь это так легко. Как дышать. – Я никогда и не уходил, – говорит он. Лицо Эда меняется. Стид целует его - бок начинает болеть, и он морщится, Эд извиняется, но Стид всё равно целует его, немного лучше, чем в первый раз. Одной рукой он проводит по волосам Эда - которые оказались мягче, чем он ожидал - а другую руку подносит к лицу Эда и наклоняет его голову назад, прижимаясь к нему и получая комфорт от этого давления. Эд издает тихий звук под ним, и Стид подхватывает его, становясь всё более уверенным; растягивая бинты и не беспокоясь о боли, он укладывает Эда обратно на диван, и, наконец, отстраняясь, его голова ложится на грудь Эдварда. – Блять, – говорит Эдвард, улыбаясь. – Чёрт возьми. Стид нащупывает руку Эда и берется за неё. – Да уж, определённо, – говорит он. И несмотря на то, что его ранили, несмотря на то, что он видел Эдварда в самом отчаянном положении, он чудесно, прекрасно и полностью удовлетворен любовью, которая льётся из его солнечного сплетения наружу, и нет более ценного сокровища в мире.