Другая дорогая

Хошьяр выходит из покоев с сияющей улыбкой на лице. Кто бы мог подумать, что за ней кроется презренная гримаса негодования и отвращения. Однако она строго держит стойку. Почти у дверей стоит неизвестная ей калфа — наверняка, ниспосланная спровадить девушку в ташлык. Мелексима, наверное, еще спит. Блондинка насторожилась. — Я сама дойду, хатун, — смотрит за реакцией. Женщина непоколебима, отчужденно смотря на фаворитку: — У меня приказ. — Хорошо. Сегодня она вышла белым нежным ангелом. Прямо светится! Посмотрите на нее. Стоило ей пройти пару шагов, как ее деликатно остановила мужская рука. Подняв голову, русинка узнает великого визиря и немедля кланяется. Калфа отходит. — Так ты новая фаворитка? О тебе судачит весь дворец и недаром, — снисходительно почти что мурлычет он. Почему такой довольный? Хошьяр ощущает эфемерный шлейф властности и силы. Еще несколько лет назад, на рынке, мужчина показался ей более интересным, чем сам Сулейман. В Ибрагиме было что-то такое, что делало султана на его фоне ничтожным и маленьким. Однако девушка не сказала бы, что находится с этим мужчиной было комфортно. Его сила давила. И тем не менее, в нем была загадка, которую русинке уж очень хотелось разгадать. Параллельно также думает о ней и сам визирь. Только силы не ощущает — хотя, где-то в задворках сознания тугим узлом завязывалось саднящее чувство опасности, которое во внимание принято не было. Как вообще у этой невинной овечки хотя бы имеются мозги? О какой силе идет речь? — Да, Великий Визирь. Мое имя Хошьяр. Она с трудом могла бы назвать его красивым. Да, тебе ли судить о красоте. Но харизма сочилась из него литрами и ведрами. Он чем-то, неоспоримо, цеплял. Мужчина легко мерит ее взглядом и после вальяжно машет рукой, мол, ступай. Ей такой жест не понравился. Как с безвольной скотиной. Впрочем, именно ею она и была. Только-только девушка кланяется и уходит, как вслед заговорщическим тоном: — Повелитель назначил Малкочоглу хранителем покоев. Она выгибает бровь. — Просто прими к сведению. Он… дотошный. Избавившись от не особо приятного общества визиря, попутно думая о том, к чему была эта сцена с упоминанием Бали, Хошьяр быстрой поступью добирается до ташлыка — на всякий случай проверяя, прям ли стан, не опущена голова или не бегают глаза — но и здесь ее ожидает неприятный сюрприз. Большая часть девушек — половина Валиде — сейчас была на учебном мероприятии, остались лишь прихвостни Хюррем и пара-тройка давних обитательниц. Девушки плюют ядом из глаз, пока она, внутренне ошарашенная, ищет очами Дильрубу или Гюльсиму, чтобы спросить, что присходит. Стоя при этом в самом центре. Чудесно. Гюльсиму находит, но та лишь тревожно бегает глазами по новоиспеченной фаворитке. Дильрубы, как и Мелек, нет. Хошьяр плюет (конечно, нет) на убийственные взгляды наложниц и проходит вглубь ташлыка, чтобы подняться на этаж фавориток, но, ох, не все же так просто. — Новая шавка думает, что уже стала хозяйкой дворца? Я к тебе обращаюсь, проститутка! Блондинка останавливается, отмечая, что голос принадлежит, как она поняла, девушке по имени Ниса. Та была чуть ли не самой хлюпкой и мелкой среди рабынь, но острым языком отличалась. Оборачивается. — По твоим словам здесь каждая вторая проститутка — и неужели ты не в их числе? Как можно не мечтать о таком мужчине, как султан Сулейман? — Я предана Хюррем Султан. — Ты смеешь отказываться от чести быть наложницей повелителя? — Я… Русинка поднимает уголок рта вверх. — Ай-ай-ай. Я немедленно передам Валиде твои слова. Уверена, она будет в восторге. Хошьяр уходит на второй этаж, не заметив гордую улыбку Гюльсимы, которую та умело прячет за большим рукавом серебристого платья. Подойдя к своей комнате, славянка обнаруживает, что та заперта с ее стороны. Чует неладное. Быстро открывает, врываясь в помещение, и Дильруба с Мелексимой встают с кровати, резко бросаясь в сторону двери. Блондинка ошарашенно оглядывает подруг. — Что за… — Нас закрыли в твоей комнате, — тараторит Дильруба, — ты в порядке… Тогда что они хотели сделать? — Я, кажется, поняла. Махидевран в своей издевательской манере улыбается — пытается вывести Хюррем. Она это дело любила. Улыбается со всем гнетом и желчью, которую могла из себя выдавить, и ждет, как кобра, когда ее добыча сорвется. — Махидевран… Она поднимает руки в примирительном жесте. — Толпа — самое сильно оружие. Понимаешь, о чем я? — неторопливо размазывая масло на руках, льет свою речь, словно мед, кадина и снова улыбается, глядя исподлобья. Через час по всему дворцу бегали верные псины, а самых капризных Гюльбахар взяла на себя. Одной из них была сильная и независимая Гюльсима. — Это против правил, госпожа. Махидевран кладет ей в руки еще два мешка золота. Увесистые. — Постарайся. Девушка решительно кладет все деньги обратно в руки султанше: — Вы знаете, что меня не подкупить деньгами. — Может, тогда я выдам тебя замуж за Диренча-агу? Он мечтает о тебе… Как ножом по плоти. Гюльсима дергается и сглатывает, поджимая губы. Черт бы тебя побрал, Гюльбахар Султан. — Что я должна сделать? — Игнорируй ее существование, раз ты такая правильная и не можешь кинуть пару обидных слов. Этого с тебя будет достаточно. Все побегут за тобой, как за пастухом. Веди стадо и не смей меня обманывать — а иначе я разорву и твою шкуру. И деньги забери, не оставляй меня в долгу, — последняя фраза звучит с противной накипью желчи, небрежно брошенная, словно гнилое мясо противному скоту. Хотелось соскребать с себя кожу, лишь бы не иметь дело с этой дрянью. — Но как ты докажешь это Валиде? У тебя нет доказательств. Гюльсима и под лезвием ножа не сознается, а остальные и подавно — им даже приказа не давали. — Кто сказал, что я собираюсь жаловаться? — Да что ж ты такая упрямая, Аллах, — Дильруба стукает кулаком по тумбе и трясет ей, сбрасывая накатившую боль. — Не вижу смысла устраивать скандал. Прослыву ябедой и зазнавшейся змеей, тем более — скоро приезжает Бейхан и… как ее? — Нелюфер Султан. — Да. Все внимание уйдет на них, и проблема решена. Дильруба тяжело вздыхает. — Вот именно, что внимание уйдет на них! Убрать тебя будет еще проще простого! — Не неси чепухи. — Хошьяр, ты… — младшая осекается и продолжает на родном языке, — Я знаю, что твоя душа, как и сердце, неизмеримо добры. Но нарушителей правил надо наказывать. А нарушитель есть Хюррем. Тебе не кажется, что она нарушила слишком много правил? Может и Дильрубу ты обманешь, но не меня. Ни черта ты не ждешь, чтобы дернуть ее и свалить вниз. Ты просто не хочешь. Или боишься. Старшая сестра на нее не смотрит. Лазурь в ее глазах все еще нежная и светлая, взгляд ее устремлен сквозь женщин. Она не любит, когда ей лезут в душу. — Оставьте меня, пожалуйста. — Хошьяр! — Мелексима. Младшая вздыхает и тянет за собой наставницу. Та нехотя уходит за Мелек, обеспокоенно глядя на подопечную. Хошьяр остается одна. Прикрывает глаза и шумно выдыхает, садясь прямо на холодный пол. Сколько раз она пожалела, что не прыгнула за борт три года назад? *** Больше происшествий не было. Хюррем утихомирила свой пыл на пару дней, довольная концертом, который развела в гареме на пару с Махидевран. К этому времени уже был обещан приезд Бейхан Султан. Сегодня утром старшая сестра падишаха уже бежала навстречу матери с сияющей улыбкой, не зная, что голову ее мужа сегодня положат на плаху. Что касалось Догана… — А Нелюфер нет, Валиде? Хафса мнется. — Она не писала, что приедет, но, я думаю, она тоже будет, мое солнце. А где же твои детки? Я соскучилась по Халиме и близняшкам. — Они приедут с отцом, Валиде. Наверное, вечером. Не волнуйтесь. Бейхан лучезарно улыбается матери. Хошьяр думает, что, даже не увидев всех сестер Сулеймана, предпочтение отдаст именно ей. В глазах этой женщины нет ни намека на тьму — она светилась лишь от того, что имела семью. Плевала она на остальное. И Хошьяр было одновременно жаль. Потому что совсем скоро фантомная идиллия даст трещину и потерпит самое огромное крушение, оставив после себя лишь пару целых балок. Русинка бесследно уплыла в свои мысли, смотря куда-то далеко вперед и не сразу услышала, что ее зовут. — Хошьяр! У тебя все хорошо? — терпеливо повторяет Айше. — Да, да, султанша, простите. Я задумалась, — она подходит ближе, как того, наверняка, хотели госпожи. Кланяется. — Странно, я хотела бы и Хюррем увидеть… Где она, Валиде? Ох, прости, дорогая, я не хотела обделить тебя. Ты словно солнце… Почему тебя назвали так? Тебе бы прекрасно подошло имя Гюнеш, — тонким голосом тараторит Бейхан, с нежностью смотря на фаворитку. Та лишь улыбается. — Хюррем не удостоила, видимо, тебя чести лицезреть ее императорское величество. Даже не предупредила. И Махидевран приболела. Ах, Аллах… Хафса трет переносицу. Хошьяр ловит (как всегда) отрешенный взгляд Малкочоглу. Кивает и получает кивок в ответ и решает развеять обстановку: — Госпожа, вы не поздравляли Бали-бея с новой должностью? Великий Визирь сказал, что повелитель назначил Малкочоглу хранителем покоев. — Ох, правда? — Какое счастье! Бали-бей, подойди сюда. Поздравляю. Уверена, ты справишься с этой должностью, — лучезарная Бейхан манит мужчину пальцем, и тот повинуется. Госпожа искренне улыбается ему — так широко, что Хошьяр кажется, будто могут заболеть щеки. Сама она лишь сдержанно приподняла уголок губ вверх, опустив глаза. — Ах, да… Я тоже поздравляю, Малкочоглу. Пусть твоя служба будет верной. — Я по самый гроб верен своему повелителю и брату, госпожа. Айше-Хафса сдавленно улыбается; ее что-то тревожит. — Пойдемте во дворец. Хатидже скоро приедет. Направляясь во дворец вместе с династией, девушка внимательно наблюдала за Валиде. Та жмурилась и потирала виски, иногда шла медленнее, сжимала кулаки. Русинка рискует подойти поближе к госпоже и спрашивает шепотом: — Валиде, вам нехорошо? Вас мучают головные боли? Та почти никак не реагирует, кивает. — Я приготовлю вам отвар, он поможет. — Никому не смей говорить, — угрожающе выдавливает из себя Хафса, а потом незаметно хватается за руку девушки; так они и доходят до покоев. Тяжело выдохнув, женщина наконец садится в привычной своей властной позе, подле нее — на подушках — Бейхан. Та подзывает к себе поближе фаворитку, чтобы она села рядом. Тем временем Сулейман, идущий к сестре, думает лишь о том, что случится после казни ее мужа. Он всегда знал, как женщина его любила — до изнеможения, до дрожи в коленях, до трясущего благоговения — она была готова умереть за Ферхата. Сулейман знает это как никто другой. Он видел ее горящие глаза, смотрящие только на мужа. Даже дети не представляли для нее такой ценности, нежели суженый: никто ей не был нужен кроме него, только для него одного она жила и цвела. Падишах был уверен, узнай Бейхан о том, что ее муж натворил — наплевала бы. Она готова простить ему все. Внутри медленно заворачивается узел боли. Однако больше о нем думать мужчине не суждено — в него кто-то врезается. — Ах, повелитель, простите… — с придыханием тараторит Хюррем, низко склонившись. Сулейман хмурится, снизу вверх глядя на девушку. Хмурится от дум, которые тут же его одолевают, но спустя минуту лишь жестом приказывает идти в покои. Зашли они вместе. Бейхан с Хошьяр склоняются, Айше сидит как обычно — стоит ей перевести взгляд на Хюррем, как она кривится. Новоиспеченная фаворитка, будто не замечая сестру, улыбается султану. — Бейхан, моя любимая сестра, — он целует ее в лоб, обнимает, смотрит с нежностью. Эта женщина была ее олицетворением. — Как ты доехала? — Все хорошо, брат мой. Я рада вас видеть. Хюррем так и стоит позади у дверей, глядя на блондинку. Та делает вид, что не замечает, как ее пытаются сжечь взглядом. Стало некомфортно. — Хочу сообщить вам, Валиде. Я пригласил русского художника расписать дворец Хатидже. Сейчас он уже работает там. Я думаю, вам стоит съездить и посмотреть, заодно увидитесь с моей сестрой. — Славная идея, сын мой. Сейчас же соберемся и поедем. Хюррем, Хошьяр, идите к себе и соберитесь. Стоило русинке только выйти, как рыжая тут же вцепляется в ее плечо — крепко, так, что на тонкой коже точно останутся синяки. Она даже не пытается вырваться. Просто смотрит. — В доверие втираешься, да? Я знаю таких как ты. Еще ни одна женщина надолго не оставалась в покоях Сулеймана, и ты не исключение, поняла? Не уйдешь сама, я тебя уничтожу собственными голыми руками, дрянь, — дыша огнем, Хюррем испепеляет взглядом девушку, но реакции не дожидается, — Ты оглохла? Она просто продолжает смотреть пустым взглядом, до тех пор, пока перед ними не возникает сам султан, зло вздыхая. — Уйди с глаз моих, Хюррем, — угрожающе произносит он, и русская, с застывшими слезами на глазах, убегает прочь, — Больно? Ответа не дожидается. — Пойдем. Приведя в покои, он усадил поникшую фаворитку на диван, а сам достал из скрытой полки, как заметила Хошьяр, с лекарствами, мазь. — Ты что, еще и тайный аптекарь? Сколько у тебя еще секретов? — смеясь, спрашивает она. Ее лучистый смех растекается по телу: «Для меня — ты самое полезное лекарство» — думает Сулейман, с улыбкой подходя к возлюбленной. Он садился на одно колено перед ней, нежно задирает рукав белоснежного платья, тихонько мажет красные отметины. Так благоговейно, что Хошьяр кажется, что он действительно безвозвратно влюблен. А может, так и есть? Она прогоняет эту мысль прочь. Влюбиться ей не хватает. Однако она все равно глупо улыбается.

***

После ее переодели в теплое красное платье по пожеланию падишаха. Однако русинка красный цвет не любила. Слишком резкий и грубый цвет для нее… Но кто она такая, чтобы противиться воле падишаха? До дворца Ибрагима-паши доехали без происшествий — Хюррем больше не прикасалась к сестре. Однако плечо ныло, напоминая о неприятном инциденте. А позже проявятся синяки на итак невзрачном теле, окутают кольцом руку, и смотреть на них будет больно. Любое упоминание об этой женщине — больно. А сейчас она стоит рядом и дышит в затылок. Хошьяр бы хотелось просто поговорить, понять, простить — она готова. Но Хюррем убьет ее, как только поймет, кто такая девушка, что травит ей сейчас жизнь. Она задушит собственными руками и бровью не поведет. — Эй, Нарин, ты чего? Все уже идут, пойдем, — Мелексима аккуратно берет сестру под руку, и та будто выныривает из глубин собственных мыслей, рвано выдыхает. Кивает. Рассматривание фресок отвлекло бы, если бы им с Хюррем не нужно было идти рядом друг к другу, позади госпожей. Присутствие этого человека просто сжирало изнутри все силы — хотелось разодрать себе лицо, чтобы не чувствовать щупальца хюрремовой тьмы. Однако увы. Вот только сейчас ее внимание занимает кое-что другое. Силуэт, повернутый к ним задом, кого-то очень сильно напоминает. Так сильно, что тело ноет, будто осознание из кожи вон лезет, но все витает и витает вокруг, создавая эфемерное присутствие узнавания. — Лука-эфенди, подойди к нам. И осознание приходит чертовски мгновенно.