Лос-Анджелес — Сеул

      Эта ночь была весёлой. И, к огромнейшему счастью, Минги её совершенно не запомнил. Точно так же, как и почти все предыдущие — это просто вошло в привычку.       Бесконечная и в то же время мимолётная вереница бессмысленных дней каждое утро напоминает ему дурацкий и абсурдный фильм. Тот же отвратный писклявый будильник, не разбитый о стену разве что по счастливой удаче, тот же омерзительный привкус во рту и та же нестерпимая головная боль, кажется, ставшая единственным его постоянным спутником. Он ворочается под тяжёлым одеялом будто в лихорадке, пытается сбить надоедливые часы с прикроватной тумбы и пересилить собственную тошноту, но похмельная агония будет продолжаться ещё несколько последующих часов, во время которых мужчина не осознаёт совершенно ничего из происходящего вокруг себя. Если кто-то и оказался по неведомой случайности в его постели, то наверняка уже ушёл, если кто-то пытался до него дозвониться, то определённо уже сдался. Исключительно к счастью, потому что, сколь бы Сон человеческое общество ни любил всей своей необъятной душой, сейчас не хотел вспоминать о существовании иных людей в принципе.       Он находит в себе силы подняться с кровати только часам к трём дня. На рациональную мыслительную деятельность осознанности ещё не хватает, поэтому он ожившим трупом плетётся в ванную — приходить в себя под струями контрастного душа. В коридоре чуть не спотыкается о собственный журнальный столик, на котором заботливо была оставлена полупустая пачка обезбола и кривая записка: «Не подавись, ушлёпок». Видимо, неравнодушный к своему донсэну Хонджун уже успел побывать здесь утром, возможно даже немного прибрался, пока Минги страдальчески извивался в спальне, но это всё дело привычное. Он глотает лекарства прямо по пути в ванную и чувствует странное смирение, пришедшее вслед за первым брошенным в ближайшее зеркало взглядом. Взъерошенный и помятый, но в целом не сильно-то и страшный молодой человек с уставшим опустошённым взглядом. Сону его хочется не то послать, не то плюнуть, не то пожалеть. Но в конце концов он лишь криво ухмыляется, растирая собственные щёки и надавливая на прикрытые веки. — С очередным добрым утром, красавчик, — срывается осипшее с губ. Квартира отвечает лишь звенящей тишиной.       Минги особо принципиальным никогда не был, но несколько принципов всё-таки имел: во-первых, никогда не стеснялся брать от жизни всё, что только можно, во-вторых, убегал сразу же, как только забирал то, что трогать нельзя. В целом, его можно было назвать профессиональным спринтером, когда дело касалось избегания проблем, но этот талант стоил ему действительно многого. За полным отсутствием какого-либо отягощающего багажа прошлой жизни — а в Америку он сбежал лет в шестнадцать, пожелав предстать перед покровительствующей ему судьбой абсолютно чистым листом — он имел разве что необъятную удачу и спрятанный где-то в потёмках тогда ещё недоверчивой души примечательный талант. К удивлению, этого оказалось достаточно. Пара судьбоносных встреч, несколько смелых обещаний и путеводная красная нить, крепко-накрепко связавшая его с музыкой. Музыка была его кровью, заставляющей сердце биться. Он готов был сразить за неё мир, готов был пожертвовать всем, что имел, лишь бы она продолжала жить в нём и пульсировать в венах. Минги был самым обычным свободолюбивым подростком, разве что абсолютно безбашенным и совсем немного наивным, но людям его страсть приходилась по душе. Было что-то невероятно привлекательное даже в его неловкой улыбке и ломанном английском, больше состоящем из жестов и странных звуков, нежели внятных слов. Таким его помнит Хонджун, подобравший юнца-оборванца с улицы в одном корейском квартале. Выбивались в люди они уже вместе, шли во банк при каждой возникающей на горизонте перспективе (потому что терять было толком-то и нечего). Минги быстро научился наслаждаться американскими горками жизни, и его азарт, вкупе с расчётливостью нового хёна, однажды привёл к огромному кушу. В глаза пустили тень славы, и всё стремительно начало меняться. Первое время он был окрылён эйфорией неожиданного успеха, творил как невменяемый, не вылезая из студии неделями, потом постепенно остыл, начав входить в ритм жизни новоиспечённой знаменитости. Понемногу его начали узнавать на улицах и принимать в рядах людей, которыми некогда восхищался и вдохновлялся его подростковый воинский дух, а затем он раскрылся в полной мере, оказавшись на одной из «светских тусовок». Минги умел отрываться. И однажды оторвался слишком сильно, не заметив, как блеск собственной славы начал затмевать голос музыки, постепенно отдаляющейся от него всё дальше и дальше. Тут и начался его очередной марафон побега от накатывающихся снежной лавиной проблем, и, сказать честно, в свои нынешние двадцать пять Сон стал заметно сдавать позиции.       Алкоголь и клубы отвлекали. Иногда, когда неприятно откровенные мысли подкрадывались к затуманенной голове слишком близко, приходилось уходить в совсем уж сомнительный отдых. Преданную аудиторию он продолжал кормить обещаниями о том, что готовит нечто невероятное, что творчесткий процесс кипит как никогда, и в какой-то момент, кажется, даже сам в это поверил, вот только Хонджун низменно спускал с небес на землю. Холодным взглядом он снова проходится по чужой мятой одежде, но награждает лишь осуждающим хмыканьем. Сон старается не придавать этому значения, однако от внутреннего дискомфорта и сам становится недовольным. — Скажи спасибо, что вообще пришёл, — бурчит, проходя в студию слегка нетвёрдой походкой, но собеседник, занятый прослушиванием очередной демо-версии, на него уже не оборачивается. — Мог и не утруждаться, толку от твоего присутствия всё равно никакого, — эти слова, брошенные с небрежной брезгливостью, бьют очень сильно, и Сон от чувства стыда, пробуждающегося где-то в центре грудной клетки, пытается спрятаться в капюшоне собственного широкого худи. — Может мне теперь вообще не приходить? — пытается огрызаться подобно подростку, потому что только такой защитной реакцией и обладал, но из-за этого и Кима теперь проще отождествлять со строгим отцом, разочарованным в собственном чаде. — Не приходи, — Хонджун отвечает спокойно, ни на мгновение не задумываясь, и продолжает слушать ещё совсем сырое интро какого-то черновика. После некоторого молчания всё-таки добавляет: — Во всяком случае до тех пор, пока не возьмёшь себя в руки. Мне и так приходится делать за тебя почти всю работу. Нам в очередной раз просто повезло, что я смог найти человека, который ещё не против сотрудничать с тобой. — Кто? — спрашивает Минги без особого интереса, параллельно заваливаясь на небольшой диванчик недалеко от рабочих мониторов. — Пак Сонхва, — сухо отзывается старший. Это имя отдаётся неприятным гулом в голове. — Я уже говорил, что он нам не подходит. Слишком… приторный, — он фыркает, будучи максимально недовольным чужим выбором, но Хонджун совершенно не выглядит так, как будто ему есть дело до чужих возмущений. — Я серьёзно! Хочешь потом отгонять от нашей студии его взбешённых фанаток? — Минги, ты вообще не понимаешь, что происходит? — с усталым вздохом Ким крутится в кресле, оборачиваясь на собеседника. — Хватит. Всё, на что ты способен последние полгода — критиковать каждую чужую идею и посылать всех людей, согласившихся с нами работать. Ты даже сам с собой не способен совладать, какая тогда к чёрту музыка? Я не собираюсь больше терпеть эти выходки и покрывать твою задницу, блуждающую по Лос-Анджелесу в поисках приключений каждую ночь. Дальше выкручивайся сам, возвращай вдохновение, надрывай горло и ломай инструменты, как хочешь так и справляйся. Пока не предложишь мне достойную альтернативу, можешь даже не вмешиваться в работу над альбомом.       И на том жирная точка. Сколько бы Минги ни пытался пыхтеть в ответ, собеседник стоял на своём. Хонджун был прямолинейным и полностью открытым, зачастую не в меру грубым, но оттого и единственным, кто был способен хоть немного вправить мозги взбалмошному продюсеру. Приходя к одному и тому же итогу раз за разом, Сон всё же смог признать, что загнал себя в полнейшую задницу. Он честно и совестливо брался за работу, снова и снова прожигал ночи в тесной коморке домашней студии, но каждый набросок казался лишь бездушной тенью того, что он создавал ранее. Биты повторяли друг друга, не было сил придумать ни одной оригинальной инструментальной партии, а задумки Хонджуна не нравились до скрипа зубов: не то, совсем не то, что нужно. То, что вдохновляло раньше, неожиданно стало однообразной посредственностью. Ни одна идея, поступающая извне, не привлекала внимания. Это был тупик. Момент, когда вся его удача исчерпала себя, а эмоции притупились, сделав счастье доступным лишь за определённую сумму. Но он был слишком упрямым, чтобы сдаваться.

***

— Всё ещё не верится, что я в Лос-Анджелесе! — сияющие детским восторгом карие глаза ненадолго отрываются от телефона, чтобы вновь направить взгляд вперёд, к столь знаменитым девяти огромным буквам, которые раньше удавалось увидеть только в кино. — Глянь, Ёсан-а! «Голливуд» видно даже отсюда! — Постарайся не слишком засорять память селками, — мягкий голос в наушниках столь же яркого энтузиазма не разделяет, но, кажется, даже немного умиляется чужой эмоциональности. Видео-связь изредка прерывается, поэтому говорить приходится с большими паузами. — И не забывай о приёмах пищи! Даже если вокруг столько интересного. — Ах, тебе легко говорить, ты здесь чуть ли не каждый год бываешь! — молодой человек закатывает глаза и со вздохом оглядывает окрестности ещё раз, затем всё же возвращается к экрану. На него смотрят с прищуром и лёгкой улыбкой, из-за чего и собственные уголки губ неосознанно расходятся в стороны. — Но я обещаю, что хорошо о себе позабочусь. — Кажется, мне всё же не стоило отпускать тебя одного, — Ёсан качает головой, на мгновение становясь серьёзным, но почти сразу же смягчается вновь, стоит лишь приметить восторженные искорки в любимых глазах. — Ладно, ладно… Главное не попадай в неприятности и всегда оставайся на связи. Если вдруг возникнут проблемы, можешь снимать деньги с моей карты. — Ты слишком волнуешься, хён. Я буду в порядке! — Как скажешь, мне в любом случае уже пора. Созвонимся ближе к ночи, хорошо? — обычно довольно скупой на знаки внимания и любви Ёсан показывает сердечко из пальцев. — Наслаждайся отдыхом, Чонхо-щи!       Звонок прерывается почти в то же мгновение, выдавливая из прибывшего в Штаты паренька взволнованный вздох. Он ещё около минуты стоит в тени высокого дерева, осматриваясь с немного боязливым любопытством, а затем трогается с места под стук колёсиков громоздкого чёрного чемодана. В наушниках негромко затягивает чувственную балладу любимый корейский исполнитель, и даже эта песня, заслушанная им до дыр, кажется совсем новой и ещё более невероятной в столь непривычной обстановке. Сверяясь с электронной картой, молодой человек направляется к миниатюрной гостинице, где планирует провести ближайшие пару недель.       Чхве Чонхо, студент третьего курса престижного сеульского экономического университета, впервые в жизни решился исполнить своё маленькое желание. Будучи выходцем из строгой семьи, в которой всю его жизнь расписали поминутно ещё до рождения, он втайне мечтал о той яркой жизни из фильмов про американских подростков, живущих свободой и жаждой приключений. Он был скромным, послушным и тихим, старался держаться подальше от выделяющихся не самой достойной дисциплиной одноклассников и однокурсников, но в глубине души жаждал почувствовать эту прелесть бунтарской юности, которая наверняка довела бы его добропорядочных родителей до сердечного приступа. Но, вероятно, из-за недостатка решимости он выбрал совсем иной путь, связав свою жизнь не со взбалмошным Уёном, некогда обещавшим увезти его на край света, а всегда сдержанным и рациональным Ёсаном. Полученная стабильность в целом его устраивала, но порой всё же начинала душить. Америка, страна свободы и индивидуальности, с ракурса мальчишки, никогда не имевшего собственного мнения, казалась настоящим раем, за ворота которого он ныне делал первый трепетный шаг.       Маленькая комнатка с одной узенькой кроватью и простейшей душевой кабинкой — предел его финансовых возможностей. Однако он сознательно экономил на условиях проживания, поскольку до последнего не хотел пользоваться деньгами Ёсана: тот и так берёт на себя большую часть их бытовых расходов, даже несмотря на то, что они ещё даже не приняли решения съехаться окончательно. Для Чонхо было важно почувствовать свою самостоятельность, и эта поездка должна была стать доказательством того, что он вполне готов к ней. Распланированный бюджет, примерный план действий и сдержанная рассудительность — то, на что он рассчитывал больше всего, и потому сохранял в себе уверенность: эти две недели пройдут как нельзя лучше. Особо прихотливым он не был, к тому же не собирался проводить в номере много времени: только спать и принимать душ. Вот и сейчас, даже после длительного перелёта, он совсем не хочет сидеть на месте. Раскидав вещи по хлипким полкам, он берёт с собой своего единственного неизменного спутника — подаренную на шестнадцатый день рождения акустическую гитару — и отправляется осматривать окрестности, в первую очередь чтобы найти уличных музыкантов. Это была его маленькая мечта.       Солнце плавно стремилось к закату, Чонхо шёл за ним, оглядываясь с восхищением, и без особых затруднений запоминал собственный маршрут, чтобы позже по нему же дойти до своего нынешнего места обитания. Иногда он ловил на себе заинтересованные взгляды, поражаясь тому, как много улыбок можно заметить вокруг. Группа из нескольких девушек даже пыталась флиртовать с ним на небольшом расстоянии, звонкими переливами засмеявшись от его растерянного выражения лица. Для привыкшего к замкнутому и сдержанному обществу родной страны Чхве это всё было в новинку: кончики ушей сразу же начинали отдавать жаром, а загорелая шея покрывалась едва заметными пунцовыми пятнами. Однако каждое из этих ощущений ненавязчиво кружило голову, вбрасывая в кровь очередной поток эндорфинов. Хотелось навсегда затеряться в этих улицах, вдыхая эйфорию свободы полной грудью. Но уходить слишком далеко от гостиницы он не стал — остановился в парке, где, как он надеялся, ближе к вечеру соберутся другие любители музыки на свежем воздухе. На сочно-зелёном газоне в некоторых затемнённых деревьями уголках уже скучковались небольшие компании молодых людей, устраивающих пикники или же распевающих под лёгким градусом любимые хиты. Чонхо прислушивался к ним неосознанно, покачивал головой в такт и подпевал едва слышимо себе под нос, пока с интересом бродил по витиеватым тропинкам, пытаясь подыскать себе место. Пустая лавочка нашлась с трудом: только одна под кроной дерева с поломанными ветками, не прикрытая тенью, спасающей от слепящих закатных лучей. Однако это лучше, чем ничего. Молодой человек, щурясь, присел и повернулся спиной к солнцу, чтобы было удобнее возиться с гитарой. Скоро на улицы должны были опуститься сумерки, а значит и чересчур яркий свет перестанет отвлекать.       Разум покинул этот мир почти в то же мгновение, как Чхве коснулся струн. Фоновый шум постепенно отдалялся, оставаясь существовать только на периферии сознания, а все мысли мгновенно растворились, оставляя пространство для чистого порыва души, иррационального и не поддающегося объяснению. Это то, что люди называли вдохновением, но сам Чонхо этого слова как будто бы боялся. Про себя он обозвал это состояние особенной медитацией, помогающей очистить душу. Лишние эмоции, которые накапливались в нём ежедневно, он выплёскивал с помощью музыки. Сначала просто играл, пока пальцы не выбирали нужные аккорды сами собой, затем узнавал песню, мелодия которой въелась в голову, и подавал уже собственный голос. Он занимался вокалом в своё время, но музыкальную школу пришлось бросить из-за большой учебной нагрузки, и с тех пор он пел только в полном одиночестве, когда никто не мог слышать. Но здесь связки внезапно завибрировали сами собой — Чонхо чувствовал себя достаточно свободно и безопасно, чтобы не стесняться самого себя. И люди, снующие вокруг, уже давно потеряли значимость: они просто безликие пятна, появляются и исчезают, им нет дела до того, кто такой Чхве Чонхо и чего он добился в жизни. Эти пятна исчезнут, как пропадают следы прошлого вечера с постиранной одежды. Америка — это сон, в котором он пробудет ровно две недели, а дальше весь этот мир и все эти люди растворятся в привычной реальности, где места для мимолётных фантазий больше не останется. Он не увидит никого из них, и поэтому плевать.       Чхве не замечает, как постепенно начинает притягивать внимание окружающих. Неподалёку от его лавочки порой останавливались, вслушивались и даже подпевали, немного позже кое-кто даже подсел, делая заказ на песню, и немного неловкое соло неожиданно превратилось в забавный дуэт. Чем больше времени проходило, тем больше Чонхо расслаблялся. Незнакомые люди, обступившие его, теперь казались старыми знакомыми, он не боялся их смеха и осуждения, просто наслаждался моментом. Доверил подсевшему к нему парнишке гитару, когда устал играть сам, и сразу же начал петь увереннее и громче. Таким образом развлекал и себя, и публику вплоть до позднего вечера, пока о необходимости уйти не напомнил недовольно урчащий желудок. Еле-еле попрощавшись на английском со своими слушателями, что с любопытством спрашивали его имя и национальность, он убрал драгоценную гитару в чехол и в отличнейшем настроении покинул парк. Для быстрого перекуса на ходу взял хот-дог — первое, что попалось на глаза из многочисленных уличных ларьков и забегаловок. Людей вокруг стало в два раза больше, однако Чхве всё ещё находил возможность радоваться собственному независимому одиночеству, с восторгом осматривая сияющие ночными огнями ярких вывесок улицы. Однако постепенно восторг утихал, передавая место усталости, и когда Чонхо уже оказался в окрестностях своей гостиницы, шаг его замедлился и разум, до того затуманенный непривычно яркими эмоциями, прояснился. Шум толпы стих, фонари стали встречаться гораздо реже, но в этой умиротворённой атмосфере внезапно стало не по себе. За ним кто-то наблюдал. За спиной, в отдалении, слышался приглушённый шаркающий шаг. Чонхо на мгновение притормозил — и некто позади остановился вместе с ним. Дёрнулся с места — и преследователь тут же пошёл следом. Оборачиваться было страшно, поэтому молодой человек постарался просто ускориться. Слегка повернув голову в сторону, боковым зрением он заметил фигуру, по всей видимости, действительно высокого и крепкого мужчины. К горлу начала подкрадываться паника: это вор, насильник, маньяк? И под рукой ничего для самозащиты не было, район становился всё менее людным, а расстояние между ними постепенно сокращалось. Вот так и обещай Ёсану не попадать в неприятности…       Приметив хаотично мечущимся взглядом широкий закоулок между двумя многоэтажками, Чонхо нырнул туда на явное удивление собственному преследователю. Маньяк, определённо, не ожидал, что его жертва сама загонит себя в тёмную подворотню, поэтому сначала притормозил, затем ускорил шаг. Однако, стоило мужчине приблизиться к нужному повороту, как в глазах неожиданно замелькали танцующие искры. Он вскрикнул прежде, чем почувствовал боль, а потом захрипел ещё раз, потому что резвый Чхве, сразу после неслабого удара по лицу, пихнул его локтём под дых. Незадачливый преследователь едва не вылетел на проезжую часть (слава богу, что машин в этом районе уже практически не было), когда Чонхо корявым, но угрожающим английским посоветовал ему убираться. Маньяк, на голову которого был накинут капюшон, постепенно пришёл в себя и неожиданно громко заматерился, хватаясь за поломанный нос. — Мать твою, — выплёвывал он слова, мешая их с болезненными подвываниями. — Блять, как же больно, господи, ты что, ученик Джеки Чана?! Стой, стой, только не надо больше бить!       Уже было снова замахнувшийся Чонхо остановился, пусть и не понял толком слов странного собеседника, скорее впал в недоумение от того, как беспомощно тот сжался в комок, сложившись пополам: трясся всем телом и прикрывал голову руками, пока капли крови с его носа оставляли тёмно-красные пятна на асфальте. На маньяка этот странный парень точно был не похож, к тому же, будь у него оружие, он наверняка бы схватился за него первым делом. Рассудив для себя, что неожиданный преследователь не представляет никакой угрозы, Чхве слегка неловко отступил на пару шагов, заводя руки за спину. Заметив это, избитый мужчина боязливо поднял голову, затем выпрямился, вновь схватившись за нос. — Блин, бро, ты за что так? — тут же принялся причитать он. — Я тебе насолил чем-то? Честное слово, я не специально! Если мы в клубе попиздились, то я тем более… — Простите… — Чонхо даже слегка робко прервал чужой бубнёж, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я не очень хорошо понимаю…       Собеседнику потребовалось несколько секунд, во время которых он лишь глупо хлопал глазами, чтобы понять первоисточник проблемы. После этого он понятливо мычит, движением головы случайно сбрасывая со своей головы капюшон. И пока Чхве пользуется возможностью хорошенько его разглядеть, тот припоминает родной язык, первые несколько секунд будто пробуя на вкус уже ставшие непривычными звуки. — Кореец? — спрашивает он, и у Чонхо брови ползут вверх от приятного звучания родных слов. Он принимается активно кивать головой, на что мужчина только морщится. — Ладно, и по-вашенскому тоже разговариваем. Ты только не тараторь сильно, а то я отвык уже… — Вы тоже кореец? — спрашивает молодой человек всё ещё с неверием. — Я бы никогда не подумал… — Был когда-то, — жмёт плечами собеседник и снова морщится от боли. — Но я бы предпочёл, чтобы ты спросил меня о самочувствии, а не о национальности. — О боже, простите! — Чхве тут же засуетился, подступая к недавнему преследователю и нынешней жертве почти вплотную, чтобы получше разглядеть чужой нос. — Сильно больно?.. Извините пожалуйста, просто вы шли прямо за мной по пятам, и я подумал… — Признаю, был не прав, — мученически вздыхают в ответ, а затем разводят уже перепачканные кровью руки в стороны. — Ну, насколько всё плохо? — Ну… Выглядит правда неприятно. У меня с собой даже влажных салфеток нет, боже мой… — заозиравшись, Чонхо попытался найти решение, испытывая невероятный стыд за собственную беспричинную паранойю. Да мало ли из-за чего за ним шли? Может, этот мужчина просто живёт в той же гостинице или её окрестностях? — Слушайте, вы сможете дойти до вон того здания вместе со мной? В моём номере есть аптечка! — Только если никто не увидит нас по дороге… — вот так легко согласился тот самый маньяк, вновь накидывая на голову капюшон. Пусть он и не планировал сегодня получать в нос от кого-то, кроме Хонджуна, зато план его сработал даже лучше, чем он сам рассчитывал.

***

— Сон Минги. Хотя ты, наверное, меня уже узнал, — не будь сейчас его нос заткнут ватными дисками, он бы наверняка горделиво задрал его как можно выше. Собеседник, правда, так и не смог в полной мере оценить, что за ходячее счастье ему привалило. — Впервые слышу, если честно, — неуверенно пожал плечами тот. Сон скептически выгнул брови, затем закатил глаза: «точно, из Кореи же». В ответ всё такое же игнорирование и максимально простое: — Чхве Чонхо, приятно познакомиться.       На самом деле приятного было мало. Молодой человек еле-еле приволок этот не затыкающийся (даже с разбитым носом!) двухметровый столб к себе в номер, и битый час мучился с никак не останавливающейся кровью, уже запачкавшей всю крохотную ванную. Минги сидеть тихо, казалось, не умел вовсе. Он вроде и не болтал особо, но всё равно умудрялся быть слишком шумным: вечные кряхтения, мычания, подвывания и причитания, недовольный бубнёж на английском и множество других посторонних звуков, вроде щелчков пальцев или цоканий языком. Чхве же наоборот рта не раскрывал без особо острой необходимости, на выпады не отвечал и на провокации не поддавался. В первую очередь из-за чувства стыда, и только во вторую — от лёгкого раздражения, возникающего при одном взгляде на этот очевидный источник ненужных ему сейчас проблем. Чонхо хотел очистить свою совесть и выпроводить Минги как можно скорее, потому что тот свалился как снег на голову — совершенно непредвиденно, нарушая абсолютно весь налаженный план, которого молодой человек обещался придерживаться всё время своего пребывания в чужой стране. Но его гость, кажется, убегать не спешил. Развалившись в кресле, он всё щупал своё несчастное лицо и оглядывался вокруг, оценивая обстановку заинтересованным взглядом. Чхве сделал уже всё, чем мог помочь, даже чай предложил, а Минги не стал отказываться. И пока вода закипала, у них было несколько минут, чтобы почувствовать весь спектр оттенков неловкости. — Значит, ты турист? — пытается завести очередной разговор Сон, и Чонхо, хоть и немного нехотя, постепенно выходит на контакт. — Да, что-то вроде, — он дёргает плечом и изгибает один уголок губ. — Очень давно хотел побывать здесь. — И надолго собираешься остаться? — Минги, глядя на улетевшего в собственные мысли собеседника, вспоминает себя в свои подростковые годы: такой же окрылённый и до скрипа зубов наивный, готовый отдать всё, лишь бы хоть на секундочку коснуться того идеализированного мира, который раньше был не более чем манящим пятном на карте. — На две недели, — Чонхо отвечает не задумываясь, однако в ту же секунду возвращается к реальности, направляя в лицо собеседника едва напряжённый взгляд. — А что? — Нет, ничего, просто любопытно, — тот сразу же отворачивается к окну и сводит брови к переносице. С заткнутым ватой носом он выглядит довольно комично и почему-то даже немного мило. Взгляд фокусируется на нём сам собой, без задней мысли, плавно скользит по напряжённым скулам и оценивает каждую черту лица. Но, несмотря на отсутствие какого-либо мотива подобного разглядывания, Чонхо всё равно стыдится, как только приходит в себя благодаря свисту чайника. И пока он занят разливанием кипятка, гость продолжает свои совершенно не скромные расспросы: — Давно занимаешься музыкой? — Я не занимаюсь, — пытается отмахнуться от вопроса Чхве, смутно догадываясь о первопричине неожиданного преследования. — Ты видел меня в парке?.. — Видел. И слышал. Ты занимаешься музыкой, можешь не врать, — Минги говорит с уверенностью профессионала, и Чонхо от этого вновь почему-то становится стыдно. — Я посчитал это бесполезным и поменял приоритеты, — ответ всё ещё не слишком однозначный. Парень и сам не знал, как сделать его ещё более правдивым, но Сон догадался обо всём без лишних разъяснений. — Родители запретили? А ты пай-мальчик, значит, — американец хмыкает собственным мыслям, направляя взгляд в напряжённую спину собеседника. Тот на мгновение застыл, перебарывая подступивший к горлу ком, затем продолжил разбираться с напитками. — Но на гитаре всё равно втихомолку играешь. А в юности наверняка ещё и мечтал стать айдолом. Однажды друг привёл тебя на прослушивание в агентство, и тобой даже заинтересовались из-за выделяющихся вокальных данных, но ты так испугался осуждения предков, что тут же пошёл на попятную. — Слушай, ты вообще кто? — Чонхо громко стукнул дном чашки о кухонный гарнитур и упёрся руками в деревянную столешницу. — Ты знаешь меня от силы пару часов, чтобы вот так слёту судить о моей жизни. — Скажем так, я более удачная твоя версия, — довольный результатом, усмехается Минги. Чхве оборачивается на него, скептически выгибая бровь. — Я не шучу! В своё время был таким же, как ты. Но у меня хватило духу сбежать, и глянь где я сейчас! — В чужом гостиничном номере с разбитым носом? — взгляд молодого человека так и не смягчается. — Господи, ну неужели ты действительно не слышал обо мне? — продюсер с недовольным бубнежом тянется в карман за телефоном, выискивая в медиатеке один из своих громких хитов. Пяти первых секунд трека оказалось достаточно, чтобы лицо Чхве плавно вытянулось. — Узнаёшь? Это я написал! Конечно, бóльшая часть славы всегда достаётся исполнителю, но я ведь тоже указан в кредитах! — Серьёзно что ли?.. — на лице его искреннее удивление, которое, однако, почти сразу же омрачается тенью недоверия. — Да ну тебя. «Успешные музыканты» не станут бродить по ночам, преследуя приезжих в Штаты туристов. Зачем ты вообще за мной увязался? — Затем и увязался! — Сон, уставший от хождений вокруг да около, едва не подскакивает с кресла, подходя почти вплотную к собеседнику и, как итог, зажимая того прямо в углу кухни. — Чонхо, у меня творческий кризис. В голове ни одной свежей идеи, и тут — бум! Вышел проветрить мозги и услышал твой голос! — Не вижу никакой связи… — ведя плечами от дискомфорта, Чонхо упирает ладони в чужую грудную клетку и с настойчивым нажимом пытается отодвинуть от себя чуресчур навязчивого композитора. Но тот, видимо на эмоциях, только перехватывает его руки и сжимает длинными пальцами кисти, мгновенно вгоняя недотрогу Чхве в краску. — Ты — то, что мне нужно, — снова поясняет Минги таким тоном, будто разжёвывает самые очевидные в мире вещи. — Вокалист для нового альбома! Голос для моей музыки! Понимаешь?       На несколько мгновений воцаряется тишина. Взгляд мужчины, нежданно оказавшегося так близко, кажется Чонхо диким и даже, пожалуй, слегка безумным. В это мгновение Сон правда начал походить на маньяка, ситуацию смягчала только вата, до сих пор торчащая из поломанного носа. Отвести от него испуганных глаз и попытаться выдернуть руки из не слишком-то крепкой хватки Чхве почему-то не может, видимо, находясь в состоянии крайнего удивления. Собеседник буравит словно бы ожидающим взглядом, а слова для хоть какого-то ответа никак не вяжутся. К счастью, от странного транса спасает звонок. Мелодия корейской бой-группы отвлекает сразу обоих, и Чонхо тут же оживает, за секунду оказываясь в другой части помещения. Подскакивает к телефону и чертыхается себе под нос — он уже совсем забыл про Ёсана, обещавшего созвониться к вечеру. — Не выходи из кухни и не издавай ни звука, — предупреждающе шипит он в сторону гостя, после чего принимает входящий вызов. Видео-связь рябит первые пару секунд, затем показывает уже облачённого в широкий домашний свитер мужчину. — Привет, хён! Я уже успел соскучиться. — Долго же ты держался, — Кан мягко усмехается, поправляя выпадающий из уха наушник. — Неужели совсем ничего интересного за день? — Не то чтобы… Я немного устал после перелёта, поэтому почти не выходил из номера, — Чхве врёт плохо, но очень уж не хочет заставлять собеседника беспокоиться. Поэтому пытается перевести тему, надеясь избежать подробных расспросов: — А как твой рабочий день? Сильно устал? — Большую часть времени разбирался с одним придирчивым заказчиком, зато освободился уже к обеду, — Ёсан позволяет собеседнику перевести внимание на себя, недовольно цокая языком от воспоминаний о навязчивом клиенте. — Поэтому позвонил раньше? — Чхве улыбается, поднимая взгляд на настенные часы. — Не хотел заставлять тебя ждать допоздна. В Лос-Анджелесе ведь уже почти полночь? У тебя и так будут проблемы из-за резкой смены часовых поясов, постарайся сегодня не засиживаться. — Как скажешь. Я как раз уже собирался ложиться, — Чонхо в подтверждение этого садится на кровати, однако тут взгляд Кана цепляется за что-то на фоне. — Что там на тумбочке? — кивает он за спину собеседника, неосознанно придвигаясь ближе к экрану в попытке рассмотреть бросившийся в глаза беспорядок. Чхве, уже успев словить краткосрочную паническую атаку, резко оборачивается. — Ты поранился? — А, это… — вся поверхность прикроватной тумбы была усеяна окровавленными ватными дисками. Чонхо прикусил губу, пытаясь придумать себе оправдание. — Нет, со мной всё в порядке! Я, эм… В общем, когда я выходил из номера, мимо проходил другой жилец, и я случайно стукнул его дверью. — О боже… — глаза Кана расширились, а его собеседник незаметно выдохнул с облегчением — поверил. — Сейчас всё в порядке? Вы уладили конфликт? Он не потребовал с тебя материальную компенсацию? — Нет, нет, всё в порядке! Я оказал ему помощь, и мы мирно разошлись, — молодой человек постарался ободряюще улыбнуться. — Ты правда слишком много переживаешь, хён, я вполне могу справиться с такими мелочами! — Хорошо, хорошо… — Ёсан быстро успокаивается, вновь расслабляясь в плечах. — Но постарайся быть осторожнее в следующий раз, ладно? — Конечно, — Чхве кивает как можно более убедительно. — Не беспокойся об этом! — Ну ладно, тогда отдыхай, — мужчина снова складывает сердечко из пальцев на прощание. — Позвони мне завтра, как будет возможность. Люблю тебя. — И я тебя, хён. До завтра!       Звонок обрывается, и Чонхо обессиленно падает спиной на кровать, укладывая руки на груди в попытках успокоить лихорадочно бьющееся сердце. Вроде, ничего криминального: небольшая ложь во имя общего блага, на самом деле не так уж и далеко отошедшая от истины, а совесть почему-то истязает так, будто он прятал у себя любовника. Правда, времени на осмысление ситуации не остаётся: Минги, прятавшийся на кухне, мгновенно реагирует на образовавшуюся тишину, хитрюще выглядывая из-за угла. Несмотря на то, что он и был виновником переполоха, Чхве уже успел забыть о его присутствии в номере. — Твой брат? — он крупно вздрагивает от прозвучавшего вопроса, уже было намеревшись вскочить с кровати, но, поняв, что это всего лишь голос Сона, оседает обратно на мягкий матрас и прикрывает глаза. — Нет, он не… Эй, ты вообще зачем подслушивал? — правда, почти сразу же после своего вопроса осознаёт, что сам не оставил гостю выбора. — Оу, так ты… — было начинает Минги, но на мгновение осекается, пытаясь подобрать более корректное слово. Чонхо от этого чувствует себя лишь более паршиво. — Ну да, и что? У вас в Америке это, вроде, приемлемо… — но от смущения и неприятного осадка в груди в лицо собеседника смотреть совершенно не хочется. Чхве, наконец, поднимается в сидячее положение и упирается взглядом в стену, надеясь, что со стороны не будет видно его алеющих ушей. — Не-не, вообще никаких предрассудков! Я просто, ну, не подумал… А то по тебе и не скажешь, — Минги пытается смягчить острые углы, но лучше не делает. — Заткнись уже. Просто забудь об этом.       Сон послушно замолкает, поджимая губы, и с нарочитым интересом разглядывает качественную покраску стен помещения. В Чонхо чувствовалость что-то странное, не похожее на страх или грусть, стыд или сожаление. Нечто для Минги совершенно неизвестное. Ему это нравилось. Чхве был глотком свежего воздуха в застоявшейся духоте Лос-Анджелеса, совсем другой и при этом по-странному родной, как осколок почти забытого прошлого, от которого нынешний американец отказался добровольно. Одна случайная встреча становится неожиданным озарением, и Минги весь вечер складывает аудио-дорожки нового трека в своей голове, трепетно вплетая в гармоничное сочетание звуков чужой голос. Он хочет слышать этот голос в своей музыке, только этот и ничей больше. И не важно, что думает об этом сам Чонхо: Сон так просто свой шанс не упустит. — Как твой нос? — хозяин номера поинтересовался совсем тихо, едва растягивая гласные на усталом выдохе. — А, — ожил продюсер, захлопав глазами. — Кровь уже не идёт вроде. Так торопишься прогнать меня? — Честно — да, — Чонхо отвечает уже особо не стесняясь и поднимается с кровати. — Если хочешь, могу заказать тебе такси или типа того. — У вас в Корее все такие щедрые? — Минги изгибает бровь и уголки губ, прислоняясь плечом к стене. — Ну хорошо. Хотя ты ведь, наверное, плохо знаешь английский? Давай лучше я. Только, если можно, с твоего телефона — мой успел разрядиться.       Чхве со вздохом передаëт гаджет в чужие руки, предварительно сняв блокировку несложным паролем, и вновь отворачивается к стене, витая где-то в собственных мыслях. Вновь вспоминает он о присутствии гостя только когда слышит незнакомую мелодию звонка. Понадобилось целых секунд пять на то, чтобы осознать всю ситуацию, а затем мгновенно подскочить к наглому Сону. — Эй, ты что делаешь?! — Чонхо пытается вернуть свой телефон, с которого Минги уже успел дозвониться до собственного. — Зачем тебе мой номер? — Я ведь уже говорил, — высокий музыкант просто задирает руку к самому потолку, чтобы не отдавать мобильник собеседнику. — Мне нужен твой голос. — А я тебе не русалочка, и никаких сомнительных догворов подписывать не собираюсь, — Чхве без стеснения пихает американца локтём, заставляя того согнуться пополам. Заветное устройство наконец возвращается к законному хозяину. — Да брось, Чонхо-щи! Я такого даже именитым певцам не предлагаю! Это же такой шанс, только представь! — и пока молодой человек надеется скрыться от него, пробираясь к выходу из номера, навязчивый продюсер увязывается за ним прилипчивым хвостиком. — Проявить свой талант, который ты столько лет прятал, добиться признания! Почувствовать связь с музыкой… Разве ты не мечтал об этом? — Даже если и мечтал, больше меня это не интересует, — пока Сон болтает, а Чонхо не поддаëтся на его уговоры, они оба уже спускаются к холлу гостиницы, из которого Чхве очень торопится вытолкнуть уже порядком надоевшего собеседника. — Просто уходи, пожалуйста. Я хочу только одного: спокойно провести эти две недели. — Я не отстану от тебя! — Минги упирается как может, утягивая корейца за собой на улицу. — Ты моë спасение, понимаешь? Я не упущу такой шанс. К тому же у меня есть твой номер и я знаю, где ты живëшь! — Как хорошо, что люди придумали охрану и чëрные списки. Прощай, хëн, хорошего тебе вечера, — мужчина уже глаза закатывает и хочет развернуться обратно, но широкие ладони отчаянно перехватывают его за плечи. — Ладно! Не хочешь по-хорошему, значит? А что там говорил твой бойфренд? Не потребовали ли с тебя материальную компенсацию? Знаешь, эта идея мне действительно понравилась. Ты хоть знаешь, сколько я, как знаменитость, могу потребовать с тебя за свой сломанный нос?       Это, конечно, уже было весомым аргументом. Чхве застыл и мгновенно побледнел, осознавая, что подобная сумма явно нарушит весь его спланированный бюджет, однако испуг почти мгновенно обратился раздражением. Он злобно сбросил с себя чужие руки и обернулся, нахмурив брови в самом угрожающем выражении, на которое только был способен. В этот момент Минги уже успел пожалеть о своей глупой идее, но он всегда готов был идти на риск, а сейчас ситуация тем более требовала решительных действий. — Ты издеваешься надо мной? — он шипит сквозь зубы, но не знает, что предпринять, начиная задыхаться от чужой непробиваемой наглости. А всë же суть не менялась — Сон мало того, что знаменитость, так ещë и на своей территории. Пытаться что-то противопоставить ему было бы даже более, чем бессмысленно. — О господи, за что мне всë это… — Я не хочу тебе угрожать или типа того, — Сон видит, что палку явно перегнул, поэтому пытается смягчить ситуацию, пока окончательно не настроил несчастного туриста против себя. — Но пожалуйста… Я правда в отчаянии. Заплачу сколько скажешь, будем работать на твоих условиях. Я даже много времени у тебя не займу, честное слово! А в благодарность всë что угодно сделаю! — Какой же ты… — у Чонхо уже не оставалось слов. Всë это казалось чересчур абсурдным и слишком уж выбивалось из его идеального представления об отдыхе в Америке. Но смотреть на это лицо с разбитым носом было уже невозможно. — Ладно, я подумаю. Только дай мне хотя бы поспать нормально. — Йес-с-с! — победное движение локтëм и улыбка до ушей. Правда, от чужого строгого взгляда сразу же после этого пришлось отскочить на несколько шагов. — Спасибо, Чонхо-щи, ты лучший! Я напишу тебе завтра, только не смей отключать телефон! — Вали уже, — Чхве прогоняет разбушевавшегося гостя и ещë с минуту провожает его высокий силуэт, чуть ли не подпрыгивающий на каждом шагу от переполняющей его двухметровое тело радости. Это, на самом деле, смотрелось даже немного забавно, и потому лëгкая улыбка тронула губы сама собой. И что за странный парень? Решив свалить всë это на магию американского воздуха, молодой человек направился обратно в свой номер.       Завтрашний день представлялся ему ещë более нереальным: его правда приведут в самую настоящую звукозаписывающую студию? Или Минги просто мошенник, надуривший наивную голову плохо разбирающегося в местных порядках приезжего? Нет, сейчас ничего из этого совершенно не важно, нужно срочно ложиться спать и прогонять из головы все навязчивые мысли. Но что мог он поделать со всей этой лавиной из чувств? Раздражение и злость сплетались с ощущением невнятной эйфории, а вина за обман Ëсана крепко вцепилась зубами в нарастающее желание наконец вырваться из оков собственных страхов. Страшно соглашаться на чересчур уж заманчивое предложение первого встречного, к тому же такого подозрительного, но что, если это его шанс, осторожно подкинутый самой судьбой? Простит ли он себе подобное упущение? «Он просто не оставил мне выбора» — звучит в голове короткое оправдание. И, зарываясь по самые уши в тëплое одеяло, Чонхо принимает окончательное решение.