Лос-Анджелес — Сеул

      Всë произошедшее вчерашним вечером могло бы показаться самым простым сном, и чего уж тут скрывать: Чонхо с радостью бы принял такой расклад, закрыв глаза на разворошëнную аптечку и кучку окровавленных ватных дисков на тумбе. Тогда он смог бы со спокойствием сделать шаг навстречу новому дню, взять в руки любимый ежедневник в кожаной бежевой обложке и пройтись по некоторым достопримечательностям Лос-Анджелеса, сверяясь с составленным заранее примерным расписанием. Мог бы спокойно улыбаться собственному отражению, приводя припухшее после беспокойного сна лицо в порядок, и без какой-либо тревоги держать в руках телефон, отправляя привычное «доброе утро» Ëсану. Однако и нежданная драка, и странный недо-маньяк, и его не менее абсурдное предложение — всë было взаправду. Чхве понял это, когда услышал уже пятое уведомление о пришедшем сообщении за последние пару минут. Изначально он не брал сотовый потому, что был занят макияжем, но затем — уже от простого нежелания. Это был Минги, без сомнения. С момента их встречи прошло не более восьми часов, девяносто девять процентов которых были потрачены на сон, так что соскучиться по навязчивому новому знакомому Чонхо ещë определëнно не успел. Но, так или иначе, телефон в руки взять всë же пришлось.

«Привет, это Минги. Ты уже проснулся?» «Если да, то я очень надеюсь услышать положительный ответ на своë предложение» «Ты сказал, что подумаешь, так что правда обдумай всë тщательно! Второго такого шанса тебе точно не представится» «К тому же, я ведь не предлагаю тебе работать за бесплатно! Между прочим, я очень щедро плачу исполнителям, с которыми сотрудничаю» «Если тебе не понравится песня, мы еë переделаем. Если не устроят условия или оплата — договоримся. Всë ради твоего комфорта!»

      Чхве поражëнно усмехнулся. Этот парень действительно из кожи вон лезет, лишь бы подбить его участвовать в этой чересчур уж заманчивой авантюре. Ëсан бы не одобрил подобного, Чонхо уже может предсказать его реакцию и полное скептического пренебрежения лицо. Сначала при мысли об этом он усмехнулся, но в то же мгновение улыбка его неестественно застыла. В голове зазвучал размеренный низкий голос: — Искусство — предмет крайне… неопределëнный, — трудно было припомнить, в каком контексте прозвучали его слова, кажется, за самым простым совместным ужином, на одном из первых свиданий. Возможно, Чонхо собирался пригласить его на концерт или хотел поделиться своим любимым хобби. — Я бы даже сказал ненадëжный. Никогда не поймëшь, что взбредëт в голову самопровозглашённым экспертам, какое творение они примут, а какое оскорбят. Всë это слишком субъективно, на мой взгляд. Сегодня ты великий артист, а завтра — постыдный пережиток прошлого. И никто не сможет сказать наверняка, действительно ли ты был гением, или твой успех — лишь воля случая. — И ты правда совсем не интересуешься этим? — удивлëнно выгнул брови Чонхо, затем попытавшись свести разговор в менее напряжëнное русло. — Мне казалось, ты из того типа людей, кого каждые выходные можно застать в консерваториях или музеях. Возможно, это из-за твоего лица? Оно прекрасно бы вписалось в коллекцию скульптур античных божеств, хах. — О, нет, я слишком далëк от всего этого, — Ëсан улыбнулся совсем легко, такой реакцией на комплимент и ограничиваясь, после чего просто отвëл взгляд к своей тарелке. — Тебе бы подобное времяпровождение пошло гораздо больше. — А что насчëт музыки? — будто невзначай поинтересовался его собеседник, делающий вид, что больше заинтересован в остывающем стейке, чем в разговоре. Внутри сердце боязливо ëкнуло. — Ты ведь наверняка хоть что-то да слушаешь. Какие исполнители тебе нравятся? — Возможно, к классическим произведениям я всë же немного ближе, чем к современным, — задумчиво протянул Кан. — Особого восхищения перед музыкантами я не испытываю. Быть может, среди них и есть поистине талантливые люди, но все они либо ломаются под напором общественного непринятия, либо… ты знаешь, образ жизни многих знаменитостей… не внушает мне доверия. Музыкальная индустрия в последние годы показывает всë больше своих тëмных сторон. А просто так наслаждаться музыкой… мне сложно это понять. Не более, чем приятное сочетание звуков, вот и всë.       С того момента Чхве засунул чехол с гитарой в самый дальний ящик квартиры, а о своих вокальных предрасположенностях даже не заикался. Ëсан, конечно, знал о его любви к некоторым айдолам и иностранным исполнителям, но в разговорах их эта тема не всплывала ни разу. А Чонхо любил музыку, пожалуй, даже больше, чем могло показаться со стороны. Для него она была отдушиной, способом понять и рассказать то, что в словах едва ли будет слышно. Человеку, привыкшему скрывать свои эмоции, она была необходима. Любимые песни дарили ему ощущение полноты и завершëнности. Это было чем-то большим, нежели «приятным сочетанием звуков», это было правда важной частью его души, но Чхве, в те времена влюблëнный в Кана по уши, слишком боялся его неодобрения. Со временем он перестал петь в душе, ходить по улицам в наушниках и отвечать на чужие реплики строчками из популярных хитов. А сейчас…

«Так что скажешь? Я подожду ещë полчаса, а потом позвоню, если ты так и не ответишь»

      Всë взорвалось. Салютом из тысячи ярких незабываемых искр, оглушительным грохотом, сотрясшим землю. Только вчера Чонхо всю вторую половину дня играл на гитаре и пел вместе с абсолютно незнакомыми ему людьми, его не пугал языковой барьер и возможное чужое осуждение, потому что он правда наслаждался этим. Каждым звуком и каждым мгновением, проведëнным один на один с музыкой. Он хотел бы слиться с ней и забыться в звучании тугих струн навсегда, в голове за всë то время не возникало ни одной мысли о Ëсане или родителях, никаких сомнений и ни капли страха. Оно вырвалось чем-то, чего в пору было бы испугаться, но Чхве не мог этого контролировать. Да и не хотел, если честно. Думая об этом сейчас, он приходит к странной идее, что Минги — последствие его долгих пряток от самого себя. Знак судьбы, от которого он не смог бы скрыться даже если бы захотел. Чонхо смотрит на его сообщения снова, перечитывает в тысячный раз и кусает собственные губы, потому что он уже давно всë решил, ещë вчера во время их сумбурного знакомства, но сейчас — вновь — пытался убежать, просто по старой привычке. И всë же Сон припëр его к стенке — такое он придумал себе оправдание.

«Я согласен, если мы уложимся в две недели.»

      Сообщение пометилось галочкой в ту же секунду. Минги явно ждал его ответа, потому мгновенно принялся печатать следующее сообщение.

«Уложимся, если начнëм прямо сейчас» «Я заеду за тобой через пятнадцать минут»

      Чонхо удивлëнно изогнул брови. Вот так сразу? Затем панический взгляд обращается к зеркалу, придирчиво рассматривая собственное отражение. Чëрт, он ведь даже волосы ещë не высушил. Они же наверняка поедут в настоящую студию, а если там будут другие продюсеры или музыканты? Он должен выглядеть как никогда презентабельно. А за мыслями о сборах забылось моментально и желание написать Ëсану. Его сообщение, пришедшее чуть позже, так и осталось непрочитанным.

***

      Ещë из окна заприметив подъехавшую машину, Чхве понял, что о своëм звëздном статусе Минги всë-таки не соврал. Подобную роскошь могли позволить себе только баснословно богатые люди, которым абсолютно некуда было девать вырученные средства. Чонхо родился в семье далеко не бедной, однако рядом с таким дорогим автомобилем всë равно неосознанно задерживал дыхание. — Садись давай, — уже поторапливает голос Сона, выглядывающего из-за наполовину опущенного тëмного стекла. Он и сам будто бы преобразился: посвежел, причесался, выбрал одежду подороже. Явно хотел произвести впечатление и предстать в свете лучшем. — Ты взял гитару? — Да, — молодой человек наконец отмирает, показательно поправляя ремешок чехла. Он засмотрелся ненароком, наконец почувствовав настоящую ауру Минги. Сразу стало не по себе от всего, что он успел ему вчера наговорить, а стыд за разбитый нос расползся красными пятнами по шее. — Кидай еë на заднее, — водитель кивает неопределëнно куда-то за собственное сидение, а затем вновь поворачивается к лобовому стеклу, терпеливо ожидая, когда собеседник, наконец, усядется. Чхве тратит ещë несколько секунд на то, чтобы пристегнуться, лишь затем как-то растерянно-нервно выдыхает: — Куда мы едем? — он поворачивается к Сону, что уже довольно резко трогается с места. — В студию моего приятеля, — не слишком конкретно отвечает музыкант, пока они постепенно набирают скорость. Краем глаза он замечает, с каким напряжением Чонхо вжался спиной в кресло. — Не любишь быструю езду? — Предпочитаю скорости безопасность, — отвечает кореец, едва хмуря брови. Минги чему-то усмехается и лишь прибавляет газу. До места они добираются в считанные минуты.       Чонхо плетëтся за широкой спиной своего провожатого слегка боязливо, постоянно оглядываясь в неуверенном волнении. Он никогда не бывал в подобной обстановке, как ему себя вести и что говорить? Хотелось надеяться, что Сон просто даст прямые и чëткие указания, а контактировать ни с кем не придëтся: он плохо знал английский и как минимум не хотел показаться глупым. Однако Минги проводит его длинными коридорами к практически пустой комнате, прерывая своим резким приходом процесс записи какой-то сложной вокальной партии. В помещении их встречают двое мужчин: рассевшийся перед мониторами в какой-то искривлëнной позе Хонджун и поправляющий наушники за стеклом кабины звукозаписи Сонхва. Первый лениво разворачивается в кресле, чтобы скептическим взглядом окинуть ворвавшихся посетителей. Глаза его лишь мельком скользят по лицу уже знакомому, но цепляются мгновенно за шедшего немного позади паренька. Пока в его тёмных радужках зажигаются на мгновение искорки интереса, сам Сон широким шагом приближается к чужому рабочему пространству и оставляет на столе рядом с уже давно остывшей кружкой кофе флешку, параллельно прося (хотя скорее требуя) Пака освободить место у микрофона. — Ты просил достойную альтернативу, и я еë нашëл, — поясняет он на английском, встретившись с вопросительным взглядом Хонджуна. — Просто послушай.       И вновь пристальный взгляд упирается в лицо Чхве, на что тот лишь больше теряется. Неуверенно прижимает к груди гитару, на всякий случай кланяется и представляется, следуя традициям родной страны. В ответ получает лишь короткий сдержанный кивок. Внимание переключается на статного брюнета, только что покинувшего кабину. Он смеряет Чонхо нечитаемым взглядом и подходит к основной троице, видимо, спросить, в чëм проблема и почему они не могут продолжить работу. Диалог их был приглушëн практически до шëпота, к тому же, Чхве еле-еле разбирал границы английских слов и совершенно не мог понять хотя бы отдалëнное содержание их разговора. Но, когда Сонхва вновь холодно взглянул на него, а затем безмолвно покинул помещение, едва не задев растерянного парня плечом, какое-то неприятное предчувствие зародилось у него в самом центре грудной клетки. Тем временем Минги закончил договариваться о чëм-то с собеседником и вновь повернулся к новому главному вокалисту. — Чонхо-щи, можешь исполнить что-нибудь на пробу? Заодно распоëшься, — Сон кивает на гитару в чужих руках, а кореец в ответ почти пугается, чувствуя, как от волнения пропадает голос. Но, чтобы не разочаровывать своего «нанимателя», он слабо кивает и присаживается на ближайший диванчик, расчехляя инструмент. Это ведь просто, нужно лишь начать играть, а дальше песня польëтся сама, как было вчера в парке.       Но песня не полилась. Пальцы соскальзывали со струн, голос заметно подрагивал, когда Чонхо старался быть громче, в общем беспокойстве растворилась вся уверенность. Он остановился окончательно, услышав тяжëлый вздох Минги, виновато отвëл взгляд и одними губами извинился, не понимая даже, что вдруг на него нашло. Голову снова заполонили неприятные мысли, к ним подмешивался ещë и стыд за собственную беспомощность. Хонджун смотрит бесстрастно, затем поворачивается к Сону и советует на чистом корейском, будто бы специально для того, чтобы Чонхо тоже его услышал: — Найди его голос. Я доверяю твоему выбору, но время не резиновое, — после чего вновь поворачивается к своим мониторам, уже покручивая в пальцах флешку. Чхве плохо понял, что конкретно имел в виду чудаковатый композитор, но Минги, кажется, полностью уловил чужую просьбу, несколько раз кивнув. — Приходите, когда будете готовы. — Тогда как насчëт перерыва, Чонхо-щи? — Сон мгновенно расплывается в непринуждëнной улыбке. — Не парься так, со всеми бывает. Тем более, для тебя это всë в новинку. Не стоило мне вот так сразу на тебя давить… — Мне казалось, мы сильно ограничены во времени, — ведëт плечом собеседник. Он всë ещë чувствует себя… странно. Будто страх, до того грызший его сомнениями обо всей этой авантюре, теперь пытается украсть у него голос, а Чхве не знает, кого в этом обвинить. — Не волнуйся, в две недели точно уложимся, — снова уверяет продюсер, затем делает пару шагов к двери, выходу из помещения. — Пойдëм со мной, я кое-что покажу.       Чонхо вздыхает бесшумно и поднимается вслед, медлит немного, возясь с гитарой, а затем торопливо нагоняет своего спутника, вцепившись в ремешок чехла любимого инструмента. Минги ведëт его к лестнице и преодолевает сразу несколько этажей, поднимается вверх, к самой крыше, залитой солнечным светом. Чонхо взбирается за ним следом и оглядывается: довольно пустынно, нет ни стульев, чтобы присесть у перил и отдохнуть, ни даже какой-нибудь пепельницы для потенциальных перекуров. Да и вид, если честно, не то чтобы сильно впечатлял, ведь здание было не столь высоким — всего пять или шесть этажей — и взглянуть на город сверху, как с какого-нибудь небоскрёба, не получилось бы. Но Сону, кажется, это место было по нраву: он улыбнулся каким-то своим мыслям и подошёл к перилам, окидывая взглядом несколько соседних строений. Незадачливый вокалист, испытывая некое недоумение, решил тоже подойти поближе. — Как думаешь, Чонхо-щи, что такого особенного в этом месте? — задал Минги удивительно точный и неоднозначный вопрос немного погодя. Чхве на какое-то время задумался, снова оглядев окружение, но глаз ни за что так и не зацепился. — То, что в нём абсолютно ничего особенного? — попробовал он отшутиться, будучи не в настроении для пространных философствований. — Можно и так сказать, — собеседник усмехнулся и выпрямился, оторвавшись от холодных балок, чтобы отойти на пару шагов в сторону. — Ну, знаешь, безлюдная тихая крыша с хорошим естественным освещением. Как чистый лист. Ничем не выделяется до тех пор, пока кто-нибудь к нему не прикоснётся.       Сон плавно начинает обходить её по периметру, присматриваясь к пустым углам так, как будто действительно мог что-то в них разглядеть. Чонхо каким-то неведомым образом уловил чужую мысль, тоже начав присматриваться к ничем не занятому пространству. Его можно было бы обустроить как угодно, менять каждый раз, в зависимости от настроения. Это не собственная комната, которую ты украшаешь в соответствии со своими идеальными представлениями об уюте, а что-то иное. Место, которое всегда подстроится под твои нынешние потребности и ощущения. — Если сидеть с этой стороны, — Минги останавливается в правом углу и поворачивается лицом к северу, — то взгляд фокусируется вон на том здании. Это, кстати, модельное агентство, по вечерам в его окнах можно разглядеть высокие силуэты вышагивающих по подиуму красоток. А если обустроиться вон в том углу, — и он указывает пальцем на противоположную сторону крыши, — то можно будет наблюдать за вон тем дорогущим отелем. Как только стемнеет, работники включат прожектора и подсветку, зрелище потрясающее. — Ты часто здесь бываешь? — почему-то решает поддержать этот странный разговор Чхве. Ему правда стало интересно, как такое непримечательное местечко могло стать для известного музыканта таким важным. — Если честно, уже давно сюда не приходил, — вздыхает Минги с каким-то своим сожалением, но всё равно улыбается. — Раньше зависал тут чуть ли не каждые выходные. Притаскивал оборудование, сочинял что-нибудь, раскидывал всюду свои вещи, ну, чтоб атмосферу создать. Мне это нравилось. Казалось бы, каждый раз приходишь в одно и то же место, тем более такое обычное, а всё равно не перестаёшь находить что-то новое. Но потом вдохновение ушло даже отсюда. — Это… грустно как-то, — Чонхо ведёт плечом от неприятного ощущения где-то в животе и опускает взгляд, думая над тем, каково это — перегореть к делу всей своей жизни. Страшно было даже представить, в каком отчаянии, наверное, был Сон. Если смотреть с такого ракурса, то даже его чересчур навязчивое поведение больше не вызывало ни злобы, ни раздражения. Лишь жалость. — Сейчас уже нет, — но продюсер выглядит удивительно расслабленным. Он сталкивается взглядом с Чхве, встрепенувшимся от чужих обнадёживающих слов, и прикрывает глаза с таким умиротворением, что даже сам Чонхо чувствует облегчение. — Вечером принесём сюда что-нибудь. Ты предпочтёшь сидеть на диване или кресле? А может просто накидаем подушек? Или постелем ковёр? Качели, гамак? Здесь может быть всё, что угодно. — Я?.. — младший теряется на мгновение от чужих предложений, но затем даже негромко усмехается. — Это же твоё место, почему бы тебе не выбрать самому? — В этот раз я здесь не один. Можешь считать себя моим главным гостем, — Минги улыбается всё шире, представляя, как идеально вписывается Чонхо, держащий гитару в руках, в обитель его вдохновения. Пусть он и назвал Чхве «гостем», но воспринимал скорее как необходимый предмет интерьера. — Я хочу, чтобы обстановка идеально подходила тебе. Кто знает, вдруг и ты, в таком случае, сможешь вернуть свой голос? — Как скажешь, — собеседник неуверенно дёргает уголком губ и жмёт плечами. Он сомневается в том, что времяпровождение на крыше каким-то образом избавит его от страха и сомнений, однако других альтернатив пока что всё равно немного. Если уж Минги готов тратить на это их драгоценное время… — Тогда что мы будем делать до вечера?       Сон заговорщицки подмигивает. — Всё, что ты мечтал сделать в Лос-Анджелесе.

***

— Это невероятно, — выдыхает Чонхо, всё продолжая крутиться у одной из копий диптиха Мэрилин, пока Минги, ходивший за ним по пятам с видом едва ли заинтересованным, ошивался неподалёку, рассматривая замысловатые экспонаты из-под полуприкрытых век. — Кто бы что ни говорил, но Энди Уорхол всё же был гением. — Да уж, надо ж было додуматься до подобной формулы коммерческого успеха, — Сон всё же вступает в разговор, неоднозначно фыркнув. — Понапечатал картинок, которые можно встретить в каждом журнале, да распродал их, выдавая за произведение искусства. — И людям это понравилось. Гениальность современного искусства в том, что в нём отсутствует привычное понятие заложенного смысла, разве нет? — пожалуй, подобных разговоров стоило ожидать, когда Чхве упомянул, что первым делом хотел бы оказаться в музее Броуд. — Это стирает границы, остаётся понятным и непонятным одновременно. И всё ещё является искусством, ведь каждый видит в конечном произведении нечто своё. Я думал, что ты, как музыкант, смог бы это понять.       Почувствовав заметный укол в свою сторону, Минги тут же обернулся на собеседника. Необъяснимое чувство обиды всколыхнуло сердце: вот же мерзавец, что он вообще о себе возомнил? Однако внимание Чонхо уже давно переключилось на следующего экспоната, к которому Сон не стал даже приближаться. Так и остался стоять, нахохлившись, подобно гордому индюку, ведь что подобный человек, которому не достаёт сил и смелости даже спеть при двух наблюдателях, может понимать в настоящем искусстве? И подобными глупыми убеждениями он успокаивал себя, неосознанно засмотревшись на лицо леди Монро, что так и продолжала поглядывать на незадачливого музыканта из-под полуприкрытых в неком томном выражении век. — Хён, скоро подойдёт наша очередь в Зеркальную комнату! — внезапно выдёргивает из мыслей оклик из другого конца зала. Сон, встрепенувшись, торопливо шагает вслед за своим спутником. — Форти файв — это же сорок пять, да? Значит, у нас будет всего сорок пять секунд на то, чтобы побыть внутри.       Собеседник лучился энтузиазмом, и в глазах его плескалось то самое давно утерянное самим Минги чувство. Нет, ещё не вдохновение, что-то иное, предшествующее этому ни с чем не сравнимому творческому экстазу. Пальцы покалывало от лёгкой зависти, но он продолжал непринуждённо улыбаться, предоставляя Чхве возможность войти в зал первым. Молодой человек, едва подавляющий счастливую улыбку, исчезает за закрывшимися дверями, и Сон тут же закатывает глаза, чувствуя закипающее в груди раздражение. Руки чесались сесть за работу, запереться в своей студии и не выходить из той на протяжении последующих нескольких дней как минимум, но вместо продуктивного времяпровождения он вынужден (почти бесплатно!) подрабатывать нянькой для сущего дитя, что оказалось на удивление капризным и своенравным. Одно Минги за день их общения понять уже успел: Чонхо был упрямым донельзя, и подстроить его под себя было, на удивление, практически невозможно. К тому же, мыслей своих, зачастую чересчур прямолинейных, он тоже уже не прятал, будто внезапно почувствовал, что имеет на это право. Сона горделивость и непробиваемость чужая временами начинала подбешивать, но он терпел: чужой голос слишком ценен, даже если ради него придётся пожертвовать нехилой частью своего ангельского терпения. Однако живость чужая была в определённой мере заразительна. Из-за искрящегося любопытства молодого корейца Минги и сам стал обращать внимание на вещи, которые никогда в жизни его бы не заинтересовали. Даже эта глупая выставка прекрасный тому пример.       Ровно сорок пять секунд, как и обещалось, подошли к концу, и двери открылись снова. Чонхо выглянул оттуда с явной неохотой, но в радужках его мерцали отблески сияния, что он успел запечатлеть внутри. Вместо каких-то напутствий он просто кивает Сону на двери — «ты должен увидеть сам». И музыкант послушно заходит внутрь, сталкиваясь с пространством, от которого по спине мгновенно расползаются во все стороны мурашки. Тьма и свет бескрайней вселенной, словно холодный космос, пролегающий сквозь сотни миров, проглядывающихся в едва заметных в комнате зеркалах. Его собственное отражение, пустота и бесконечность. Минги никогда не получал подобных эмоций от простого созерцания, ему всегда нужна была музыка, необходимая как кислород, но сейчас он впервые, кажется, за всю свою жизнь, так искренне наслаждался тишиной. В отведённой ему минуте, даже меньше, он ощущает вечность, и в то же время сетует на её быстротечность, когда приходит время, наконец, вернуться обратно в реальный мир. Ожидающий его Чонхо одним взглядом вопрошает: «ну как оно?» — Возможно, не так уж и плохи эти твои музеи, — поутихшим голосом, в котором до сих пор сохранялись нотки ошеломления, делает он вывод. Чхве, довольный собой, улыбается. — Но я бы, пожалуй, перекусил… Пища для мозгов на пустой желудок переваривается плохо.       Покинув музей под восхищённые лепетания младшего о том, что даже внешний облик самого здания сам по себе является архитектурным шедевром, они направились в один из близлежащих ресторанчиков, в котором понадеялись найти свободный столик. Однако, чего и стоило ожидать, тот был переполнен проголодавшимися туристами, что тоже наверняка уже не первый час бродили по окрестностям с целью осмотреть как можно больше достопримечательностей снаружи и внутри. Сон разочарованно вздохнул и хотел уже было развернуться, чтобы подыскать другое место, однако до ушей донёсся шумный едва свистящий вздох, один из тех, что Минги уже способен был узнавать из тысячи. Это была одна из самых распространённых реакций на него фанатов. — Это же Сон Минги! — каким образом шёпот одной девицы мог быть настолько громким, что услышали его все присутствующие, оставалось только гадать, но всё внимание теперь было направлено лишь на застывшую у порога заведения двоицу. Даже администратор, поняв, что перед ним стоит какая-то из местных знаменитостей, нежданно замялся, заозиравшись вокруг в попытках придумать, как освободить хоть один столик. Чонхо растерянно покосился на Сона, когда кто-то из обедающих нерешительно поднялся с места, смотря в упор на музыканта. А тот, обычно обожающий притягивать взгляды всех окружающих, внезапно почувствовал себя неловко и дискомфортно. — Идём, — перехватив руку спутника, коротко командует Минги, после чего сразу же разворачивается и выходит прочь, однако, уже поздно: цепная реакция вошла в действие, и коситься в их сторону стали уже и на улице. Где-то замелькали вспышки поднятых телефонов, желающих запечатлеть удаляющуюся звезду чартов, пока тот ещё не скрылся из виду окончательно.       Никто, конечно, не бросился на них, не появилось обезумевшей девчачьей толпы, как часто показывали в американских фильмах, но странный осадок остался даже в груди Чхве, что, вжимая голову в плечи, старался не обращать внимание на проявляющих к ним интерес прохожих. Выдохнуть они оба смогли только оказавшись в машине. — И что теперь? — неуверенно спросил Чонхо, нервозно заламывая пальцы. Сон с тяжестью вздохнул и повернул ключ зажигания. — Где-нибудь скроемся, — неопределённо пожал он плечами. Сейчас просто не хотелось лишний раз светиться на улицах, тем более с немедийной личностью: слухи рождаются из ниоткуда и расползаются чересчур быстро, чтобы продюсер мог это контролировать. — И закажем доставку. — Хорошо, — легко соглашается Чхве и тянется к ремню, однако отвлекает его нежданный звонок. Первые несколько секунд он даже не осознаёт всю ситуацию, однако, как только взгляд сталкивается с именем названивающего контакта, начинает паниковать. — Вот чёрт!       За всю первую половину дня он ни разу не связался с Ёсаном, и тот, конечно же, должен был невероятно беспокоиться. Однако брать трубку почему-то до того страшно, что он не желает делать это прямо сейчас, при Минги, решая перезвонить своему парню позже в обстановке более подходящей. А сейчас ограничивается коротким сообщением: «прости, я в музее, не могу разговаривать». Сон лишь косит на него взгляд, не зная, как воспринимать чужие действия, но затем переключается на дорогу, уже выезжая с переполненной парковки. Нужно было придумать, куда отправиться, потому что Хонджуна видеть до сих пор не хотелось, а у собственной квартиры их могли перехватить всполошившиеся фанаты. — В твоих планах на Лос-Анджелес не было поездки по Малхолланд Драйв? — предложил он неожиданно даже для самого себя. Чхве встрепенулся, поднял на собеседника непонимающий взгляд и медленно покачал головой. — Виды там красивые. Я бы даже сказал вдохновляющие.       Общий маршрут занял примерно два с половиной часа. Малхолланд Драйв оказалась живописной и весьма крутой в поворотах трассой, что служила соединительной линией для большинства наиболее известных смотровых площадок города. Минги не торопился, останавливаясь у каждой из них и давая Чонхо время не только на любование красотами, но и на приведение мыслей в порядок. Первые две остановки впечатления на него особого не произвели: погружённый в пучину взметнувшейся тревоги, он едва ли видел вещи вокруг себя. Это Сон наблюдал уже не первый раз за день, ведь и первые полчаса в музее Чхве провёл без особого энтузиазма, раскрывшись во всей своей живости лишь когда они сцепились языками, затронув тему современного искусства. Понять принцип работы чужого сознания было не сложно, Минги удивительно хорошо разбирался в людях. В Чонхо любой без труда бы увидел невероятный потенциал, возможно, он и сам прекрасно о нём осведомлён, вот только боится его по какой-то причине. Не то ли так сказывается культура родной страны, не то ли воспитание родителей, не то ли влияние его бойфренда — суть остаётся неизменной. Полностью осмысленно он сдерживал в себе все порывы вещей, которыми по-настоящему наслаждался, но, конечно же, всё равно тянулся к ним, будто пытался получить от самого себя разрешение. Чтобы преодолеть этот барьер, нужно было всего лишь ненадолго отвлечь его. — Честно, я провёл в Лос-Анджелесе большую часть своей жизни, но вот так по достопримечательностям разъезжаю впервые, — Сон, низко усмехнувшись, наблюдает за собеседником лишь боковым зрением, стараясь не отвлекаться от дороги. Чхве, до того скучающим взглядом сопровождающий лесополосу, расположившуюся по обе стороны от трассы, в недоумении к нему поворачивается. — Серьёзно? Неужели совсем не было интересно? — он искренне удивляется этому факту, музыкант дёргает уголком губ в неоднозначной ухмылке. — Я сбежал из дома в шестнадцать. Одинокому подростку в чужой стране было уже не до созерцания пейзажей и туристических маршрутов, — он удивительно непринуждённо пожимает плечами, затем немного сворачивает и тормозит, вновь делая остановку у очередной смотровой площадки. — Потом, уже войдя в американский ритм жизни, понял, что чувствую себя слишком местным, чтобы меня поражали подобные вещи. Всё-таки, это развлечения для туристов, которым нужны сиюминутные впечатления, что-то запоминающееся и прославленное на весь мир, чем позже не стыдно будет похвастаться. — Наверное и правда, — Чонхо усмехается, поворачиваясь к лобовому стеклу. Он не торопится выходить из машины даже после полной её остановки. — Ты можешь побывать в любом из этих мест хоть каждый день, и поэтому достопримечательности перестают быть для тебя такими особенными. А у меня есть всего две недели, и больше я не увижу их никогда в жизни.       Нехитрый план сработал на славу. Как только они, покинув транспорт, подошли почти к самому спуску с холма, открывшийся вид (честно сказать, не слишком-то и выделяющийся) вновь зажигает в Чхве искры прежнего восхищения всем вокруг. Он делает пару фотографий и спускается немного ниже по склону, рассматривая растения под ногами с любознательностью ребёнка. Минги, вставший неподалёку и прислонившийся к перилам невысокого ограждения, не вмешивался, лишь наблюдал со стороны. Природа сама по себе казалась для него пустой и беззвучной, но когда в картину так грамотно и органично вписался Чонхо, присевший на корточки перед пышным одуванчиком, он почувствовал, как нежданно меняется всё его восприятие открывшейся картины. Сейчас, когда его спутник ощущает счастье, пусть и едва приглушённое ещё не до конца отступившими тревогами, солнечные лучи будто принимают другой оттенок более тёплых умиротворяющих тонов, шёпот деревьев приобретает отчётливую форму, не голос, но шум, что прекрасно лёг бы на какую-нибудь лофи-мелодию. Для Сона этот стиль непривычен, но он хочет попробовать. Он уже давно этого не ощущал: желания пробовать и экспериментировать, не бояться чего-то, в чём ты не уверен, падать с головой в океан, о котором ты ещё ничего не ведаешь. Таким ему казался Чонхо — неизведанной глубиной, достичь которой так легко и сложно одновременно. Минги насквозь его видит, читает едва ли не каждую мысль, но понять не может. Сдержанный и закрытый в себе, Чхве, однако, проявлял столько разнообразных и неоднозначных эмоций, что в голове они почти не укладывались. Сон многие из этих ощущений уже позабыл либо никогда и не чувствовал вовсе. И познавать их заново оказалось по-своему интересно.       Так они и продолжали поездку, совершенно позабыв и про пустые желудки, и про недавний инцидент в кафе. Достигнув смотровой площадки Юниверсал Сити, они разговорились о Гарри Поттере, глазами зацепившись за верхушки башен сымитированного на недалёкой площадке Universal Studios Хогвартса. Решив, что оба попали бы в гриффиндор, отправились дальше, к голливудским холмам, откуда открывался самый прекрасный вид на легендарные буквы и весь центр шумного Лос-Анджелеса. К тому времени Чонхо повеселел окончательно, поскакав делать сотню селок на прекрасном фоне, пока Минги, заприметив, что на очевидно самой популярной остановке маршрута ныне ошивается весьма внушительное количество туристов, решил остаться в машине. Дожидаясь своего спутника, он достаёт телефон и первым делом замечает уведомление в мессенджере: Хонджун прислал ссылку на какой-то твит, который Сон открывает без задней мысли. Впрочем, содержание его мыслей лишает в принципе.       Сфотографировать их всё-таки успели. И, конечно же, почти сразу же залили в сеть, да ещё и хештег отдельный придумали — скорости и фантазии своих фанатов музыкант всегда мог только завидовать. Ничего особо компрометирующего, кроме, возможно, единственного снимка, где в кадр попали их руки. Они крепко сцеплены, пальцы переплетены, и Сон сам этому факту поражается: они действительно шли _вот так_? Но объяснение подобному найти не то чтобы сложно: ситуация была стрессовой, Минги торопливо тащил перепугавшегося подобного внимания Чхве за собой, они оба нервничали и сцепились неосознанно, Чонхо, возможно, вообще по старой привычке. И это не вызвало бы раздражения у продюсера, привыкшего к подобному «контенту» даже больше, чем, вероятно, стоило бы, если бы не его вполне обоснованные опасения по поводу реакции сообщества. Предвещая настоящее веселье, он с неслышимым вздохом открывает ветку комментариев.

«Лол втф чел» «Это фотки с тайного свидания? 0_0» «Не пойму кто с ним? Какая-то медийная личность?» «Разве он уже порвал с Джесс? Ничего не понимаю…» «Жизнь никогда не научит вас не лезть в личную жизнь знаменитостей лол» «Мингиииии почему оооон а не яяяяя ТТоТТ» «Как верная поклонница Минги, я готова принять любое его решение, но сейчас даже не знаю что и думать» «Ребят вы норм? Грёбанные шипперы-малолетки, отъебитесь от него» «Это не артист, не продюсер и даже не медийная личность, придурки, перестаньте отрицать очевидное» «Не знаю, кто этот парень, но их руки…» «Все, кто аргументировал позицию «Минги/Хонджун не канон» фактом того, что Минги якобы натурал, сейчас могут смело пойти нахуй» «Че» «Никто так и не выяснил, с кем он?» «Представьте себе, что это просто его старый друг из Кореи, всё, ваш мир схлопнулся?» «Почему он ничего не сказал нам???????» «Фу отписка» «Говорят, кто-то видел их двоих в музее Броуд, но это могут быть просто слухи» «Гомофобы могут катиться отсюда на все херы света, я надеру зад каждому, кто хоть что-то скажет в его сторону» «Я в шоке… Они правда?..»

— Хён! — голос Чонхо резко выдирает его из пучины интернет-срача по вопросу собственной ориентации, и Минги едва успевает заблокировать телефон. — Давай сфоткаемся вместе! Тот автобус как раз уехал, на площадке почти никого не осталось!       Он бы мог отказаться, не подвергать себя риску ещё большему, но руки тянутся отстегнуть ремень сами собой. Чхве кажется таким счастливым, что сказать «нет» ему просто физически невозможно. К тому же, на смотровой площадке людей и правда почти не осталось, только пара семей с маленькими детьми, которым дела до других приезжих не было никакого. Сон следует за Чонхо к краю платформы и становится от того в одном шаге, едва наклоняясь вбок, чтобы на фотографии поместиться полностью и при этом не загородить «голливуд». Тёплое солнце, что скоро уже должно было приблизиться к горизонту, заставляло щуриться, но от этого и улыбка на фото получилась будто бы более искренней. Чхве сделал пару снимков, после чего сразу же уткнулся в телефон. Наверное, не стоит ему рассказывать. — Ну ладно, помчали, — Минги кивает головой в сторону авто, так же непринуждённо, как и обычно. Возможно, сейчас самое время, чтобы превратить переполняющие Чонхо эмоции в музыку. — К тому же мы, кажется, так и не пообедали. — Я бы не отказался от двойного чизбургера, — смеётся чему-то собеседник, послушно возвращаясь к их транспорту.       Остаток дороги они оба подпевают прибавленному в громкости радио.

***

      Смелости позвонить Ёсану Чонхо так и не набрался, ограничился кучей фотографий в мессенджере. Кан, слава богу, не разозлился, пришедшее голосовое с тёплой усмешкой напоминало о словах, сказанных им перед самым отправлением Чхве: «я постараюсь не ревновать тебя к Лос-Анджелесу, хотя уже чувствую, как ты будешь часами игнорировать мои сообщения, снова разгуливая по концертам и выставкам». Возможно, именно поэтому он не названивал ему весь день и не заваливал бессмысленными смс, прекрасно зная об отношении к искусству своего парня. Чонхо посчитал это предоставлением полной свободы, поэтому был благодарен.       Взяв на вынос еду из первого встретившегося по пути макдоналдса, они направились в студию и обосновались на крыше, притащив с собой несколько кресел-мешков, пыльный ковёр и крошечную тумбочку из подсобного помещения, где американец хранил свои вещи. Закат застал их развалившимися в уютной обстановке, в тишине и странном покое, пока каждый, шурша лишь обёртками бургеров, был погружён в мысли собственные. Чонхо временами косился на Сона будто с подозрением, не понимая, как смог довериться изначально преследовавшему его незнакомцу и весь день провести в его машине, разъезжая по достопримечательностям в городе, в коем абсолютно не ориентируется. Но Минги просто удивительно располагал к себе, несмотря на раздражающую манеру речи и не всегда обоснованную надменность, будто был недостающим кусочком паззла всего образа Лос-Анджелеса. Проводить с ним время было приятно, он казался куда как более заинтересованным (несмотря на все свои попытки таким не казаться), нежели Ёсан, с котором Чхве в какой-то момент перестал ходить на свидания куда-то дальше ближайшей к их дому кофейни. Минги умел поддержать разговор даже на те темы, в которых не разбирался от слова совсем, а ещё он действительно любил музыку. Когда в руках его оказалась гитара, Чонхо наконец почувствовал, что сидит рядом с настоящим музыкантом. Даже настраивал инструмент он так, будто уже создавал очередное произведение искусства, а когда пальцы его принялись плавно перебирать струны, Чхве потерялся совсем. — Какой момент сегодняшнего дня запомнился тебе больше всего? — спросил Сон, не переставая наигрывать смутно знакомую Чонхо мелодию. Ответ, так и не сорвавшийся с уст, застрял ещё где-то в горле — самый честный, потому что страх перед придирчивыми взглядами прохожих так и остался для него эмоцией самой яркой. Минги считывает это без слов, по одному движению бровей, опущенным уголкам губ и отведённому взгляду. Однако сказать ничего не успевает. — Зеркальная комната в музее, — молодой человек опускает веки, стараясь улыбнуться возникающим в груди тёплым чувствам. — У меня была почти целая минута на то, чтобы побыть наедине с собой. Я и только я, один во всей вселенной. Такое невероятное ощущение. — Мне тоже понравилось, — подтверждает Сон, негромко хмыкая. Большой палец резко оттягивает струну, и долгий дребезжащий звук её расходится едва уловимым эхом, напоминая о чём-то космическом. — Я не люблю одиночество и мирюсь с ним только когда работаю над музыкой. Но в той комнате чувства были другие. Не то чтобы более приятные, просто… — Как будто ты стал чем-то большим, чем был до этого, — Чхве подбирает слова удивительно точно — то, чего Минги никогда не умел. Ему проще ориентироваться на ощущения и описывать их мелодией, Чонхо же всегда знал, что чувствует и о чём говорит. — И тебя одного внезапно стало достаточно, чтобы… просто чувствовать себя полноценным. — Звучит как хорошая идея для песни, — потому что он уже слышит её. Звуки необъятной вселенной, исходящие из собственного нутра, что-то простое и невероятное одновременно. Замедление мелодий, снижение частот, гулкое объёмное эхо и чувство невесомости. Исцеляющее одиночество, в котором тебе не требуется никто другой. Звук есть, не хватает лишь слов. — Ты когда-нибудь пробовал писать лирику? — Лирику? — Чонхо, уловив идею продюсера, поражённо повернулся в его сторону. Внезапно на плечи надавило тяжелейшее чувство ответственности. — Не думаю, что я справлюсь… В последний раз я рифмовал что-то ещё в старшей школе, но стихи и песни не одно и то же… — Тебе не нужно писать идеальное произведение за одну попытку, начни с основных идей. Это будет не только моей, но и твоей песней в первую очередь, воспользуйся этой возможностью, чтобы рассказать о том, что думаешь и чувствуешь, — «остальное подкорректирует Хонджун», как всегда успокаивал себя Сон. — Я… Ладно, я попробую, — молодой человек перед азартом сдаётся быстро. Ему хочется пробовать, хочется находить что-то, хочется проявлять себя, хочется чувствовать себя частью этой невероятной жизни, а не простым и далёким наблюдателем. Минги предоставлял ему все условия для этого, и Чонхо готов был принять любое его предложение, пока время, место и обстановка ему позволяли. — Тогда здесь и правда не помешало бы создать нужную атмосферу. Что насчёт разноцветных лампочек и чёрных простыней, раскрашенных люминисцентными красками? — Ты быстро улавливаешь суть, — Сон смеётся и тут же фиксирует чужой запрос в заметках на телефоне. — У нас в запасе ещё целый вечер, успеем подумать над песней, пока Хонджун будет в магазине. Уверен, что он не откажет нам в небольшой помощи.       Свет, плавно угасающий в пурпурной сладкой вате облаков, сошёл на нет примерно через полтора часа. До рейса «Лос-Анджелес — Сеул» осталось тринадцать дней.