на лазурном берегу

если долго смотреть в бездну,

бездна начинает смотреть в тебя.

ф. ницше

      впервые чонгук осознал, что улыбка разбила ему сердце именно этим вечером. лопнула, вдребезги треснула, разлетевшись на мелкие осколки, вторя содрогающейся от нездорового смеха тэхёновой спине. чонгук попытался его утешить, согреть, обнять, прижать к себе. но как бы тэхён ни жаждал его прикосновений, оттолкнул руку со слезами, потёкшими по его лицу. сам выбрался на берег и, прийдя к хосоку с ёнджуном, рассмеялся, будто ничего и не было. будто чонгук ему не нужен и он не боится, что останется один. снова останется наедине с этой щемящей болью в сердце.       чонгук мокрый и озябший до дрожи, так долго наблюдал за тэхёном, что капли стекли на брусчатую веранду, образовав под ним большую тёмную лужу, наблюдал молча и абсолютно непонимающе за парящим во времени и пространстве ким тэхёном, который с такой лёгкостью, будто из него вышло всё, что так его тревожило, щебетал что-то о ветреной погоде и морских коньках. кудри его воздушные снова завились, бледное лицо едва заметно орозовело на щеках и кончике носа. лицо его на вид расцвело, глаза нездорово заблестели и говорил он явно больше привычного, но в нутре его что-то разлагалось, медленно, бренно, обречённо, червями-мыслями вскапывая почву.       чонгук видел в тэхёне то, что другие не замечали: сокрушимую раздавленность, потерянность, невозможность выйти из невозвратного лабиринта, пугающую необратимость. ким тэхён, лёгкий, воздушный, едва перешедший за второй десяток, улыбался жутко пугающе: улыбка его обнажала ряд ровных белых зубов. правый боковой чуть выпирал клыком, верхняя губа непривычно складывалась полуквадратом (левая часть оттягивалась в сторону чуть больше, делая улыбку больше походящую на оскал). ослепляющая, кокетливая, если не приглядываться сразу (она и притянула чонгука впервые), но если всмотреться в этим черты, прочитать и открыть, то, что впервую не заметишь, — смутишься. сегодня вечером именно эта улыбка разбила сердце чон чонгука.       сумерки опустились на город и скрыли три силуэта, боязливо скрывающихся в тени кустов, растущих перед высокой бетонной опорной стеной. тэхён позвал парней довершить вечер к себе в гостевой домик: расслабиться, отдохнуть, что-нибудь выпить и посмотреть кино. сейчас же сам ким ушёл на разведку, оставив ребят дожидаться его внизу. парни тихо перешёптывались, прислушивались, стараясь уловить вибрации чужих голосов, но там, наверху, всё было тихо, и только через какое-то время послышалось беглое шуршание знакомых шагов: тэхён, перевесившись через заграждение, задорно оповестил: — залезайте, никого нет!       все трое выдохнули: в этот вечер никто не хотел бы столкнуться с сокджином и его друзьями. чонгук в особенности. осадок, оставленный ему тэхёном на пляже, до сих пор не отпускал его, а гнетущее присутствие старшего брата сделало бы только хуже. парни первым подсадили ёнджуна, который, подтянувшись, с лёгкость залез на стену, следом хосока и после оба они протянули чонгуку руки. пробравшись через плотно засаженные пихты, молодые люди вышли на задний двор. в темноте чонгук сразу различил светлую голову тэхёна, который, сидя на корточках, копался в каком-то щитке. пара секунд и вода в большом уличном бассейне подсветилась. она засияла невероятной лазурью, позволяя чонгуку увидеть просторный двор с идеально выстриженным газоном и белоснежный двухэтажный коттедж, который тэхён почему-то по-скоромному обозвал «гостевым домом».       пока чонгук глазел на роскошный участок, тэхён как ни в чём не бывало скинул с себя одежду, обнажив худощавое тело и идеально ровный позвоночник. убивая в чонгуке последние остатки самообладания, безжалостно медленно он опустился в бассейн. прозрачная вода укрыла его тело, остановившись прямо под чернильной татуировкой. все трое сглотнули: хосок присвистнул, ёнджун скосил взгляд, чонгуку ничего не оставалось, кроме как густо вдыхать носом воздух в лёгкие, забивая пустое пространство, образовавшееся в желудке. всё это жутко напоминало ему о «чёрной дыре». как будто в эту минуту реальность перемежалась с игрой, сплеталась, стирая границы, и только джей внутри него напоминал о данном виллом обещании. тэхён проплыл до самого края и вынырнул, усевшись на бортик, чуть мотнул головой, беззаботно болтнул ногой в воде и с такого расстояния пробил взглядом чонгуку переносицу. чон, будто повинуясь, зачарованный, стянул с себя шорты, толстовку, оставил вещи прямо там, где скинул и под прицелом двух пар ошарашенных глаз опустился в бассейн следом за тэхёном. вода в первые секунды прохладная, колючая, дальше — бархатистая, манящая. они смотрели друг на друга в упор, будто вокруг не было больше никого, будто эти четыре метра длины бассейна для чонгука стали взлётной полосой, в конце которой его ожидала неизведанная бесконечность. гук медлил у бортика, не отрывая взгляд от тэхёна, который на том конце, не двигаясь, выжидательно смотрел на него, чуть склонив голову в бок. чонгук оттолкнулся от края бассейна, проплыл сперва неуверенно, боясь спугнуть, но тэхён не дёрнулся, ни один мускул на нём не дрогнул. тогда чон поплыв увереннее. по мере приближения кима, в чонгуке разгорался неудержимый азарт, страстный, желанный, так что мышцы сводило. вот он: почти доплыл до него! бледный, обнажённый невероятный, сияющий, кожа его будто блестела от освещающих бассейн прожекторов… у чонгука даже дыхание сбилось, щёки загорелись. он остановился, руки выставив, желая упереться ими по обе стороны от тэхёна. чонгук почувствовал пальцем прохладный бортик, уцепился... тэхён рывком встал на ноги на краю бассейна. со своей высоты посмотрел на чонгука, голову запрокинувшего, насладился доли секунды им сметённым и ушёл в дом.       парни упали на диван. антураж гостевого дома резонировал со светлой, минималистично квартирой кимов: обшитые красным деревом стены, статуэтки в африканском стиле, диван и кресла из тёмно-коричневой кожи. всё это выглядело добротно, непривычно и на удивление уютно. пока тэхён орудовал у стерео системы, выбирая подходящую музыку, хосок забил трубку, глубоко втянулся первым, шумно откашлялся. мелодия полилась, ненавязчиво, игриво, тэхён довольно провернулся на пятках. чонгук наблюдал за пританцовывающим посреди гостиной блондином, который успел переодеться в пёструю гавайскую рубашку; сглотнул, подступивший от наваждения ком, облизнули пересохшие губы. чонгук желал его, возжелал бессовестно, как запретный плод. гук на автомате взял переданную ему хосоком трубку с травой, затянулся, глаз не отрывая от самозабвенно танцующего тэхёна. так он был прекрасен, что даже ёнджун улыбнулся. он не был похож на человека страдающего или надломленного, ничего в его движениях и умиротворённо прикрытых глазах не выдавало в нём вселенскую тоску и печаль. как будто на минуту он ощутил то самое аморфное счастье, коим ежедневно естественно живут другие ментально здоровые люди. тэхён выглядел абсолютно нормальным, но только чонгук знал, какая чёрная беспросветная бездна скрывается внутри. чон наблюдал за тэхёном, разложившись на диване, изредка выпивал то, что наливал ему ёнджун, пока хосок извивался рядом с блондином, пытаясь привлечь к себе внимание. так прошли долгие часы в небытие…       тэхён с бутылкой текилы в руках опустился к чонгуку на пол, сел совсем близко, так что чон почувствовал на себе исходящий от него жар. натанцевавшийся, довольный, он чуть заметно хрипел, пытаясь отдышаться. едва приоткрытые губы, капелька пота, застывшая у виска, чуть схмуренные брови. для чонгука каждое сближение с тэхёном в новинку, до мурашек и паршивых бабочек в животе. точно эти потрясающие насекомые с невероятно красивыми крыльями сжирали все его внутренности. — давай сыграем в игру, — предложил ким, прокрутив на донышке полупустую бутылку. — какую? — в какую ещё игру ты бы хотел сыграть. чонгук от пьяного предвкушении сглотнул, мазанным взглядом жадно исследуя тэхёново лицо. блондин с таким интересом пилил бутылку глазами, что чонгук нервно сглотнул. он хотел бы, что бы тэхён смотрел на него также. чтобы он видел его, признал наконец частью своего мира, открылся. чонгук не мог понять, где именно сосредоточилось это чувство, откуда родом, его так много, оно повсюду, и это жутко его пугало бы, не будь он пьян и накурен. — «правда или действие». — давай, — тут же согласился чонгук, даже не вдаваясь в смысл этой игры. ему было всё равно в какие игры играть, он согласился бы на любую, стоило тэхёну только предложить, посмотреть также пытливо, склонить голову в бок, как он сделал это прямо сейчас. — хорошо, я начинаю, — глаза его блеснули радостно, ожили на мгновение, бабочки затрепетали крыльями, и он, повернувшись к чонгуку в пол-оборота, чётко опробовал каждое слово, будто они были какой-то тягучей конфетой: — правда или действие? — правда, — этот выбор — слепая попытка быть с тэхёном искренним. в этой просто игре он ему весь мир откроет, душу выпотрошит, лишь бы тот ему доверился. страх пропал бесследно: чонгук не чужался ни одного вопроса, хотя тэхён мог бы подловить самым коварным и поставить чона в тупик, коснётся лишь дело «чёрной дыры», но тэхён начал издалека: — ты не жалеешь, что нашёл меня в горах? — нет, — без раздумий. наверное, чонгук себя не простил, если бы вышло иначе. твоё спасение моя беда. я себя к тебе навечно приковал. — правда или действие? — аналогично спросил чонгук. — правда, — чуть с вызовом говорит тэхён. похоже, что он и не собирался по-другому отвечать. это было одно из его правил. а чонгук думал не долго: миллион вопросов, которые он хотел бы тэхёну задать, собрались воедино, тут же разлетелись порознь, и в результате вычленился один, самый смелый: — где твои родители? — я никогда их не знал, — тэхён едва повёл плечом, глаз не отводя от чонгука, будто смахнул вопрос, отрекаясь от сказанного. — они разбились на машине, когда я был маленьким. сокджин воспитал меня, — короткая пауза, позволяющая чонгуку впитать ответ. — правда или действие? — правда, — снова выбрал чон. тэхён ответил ему инфантильно, бесцветно, точно этот вопрос ему задавали сотни раз, и ответ он вызубрил наизусть, как реплику в скучной пьесе. — ты любил когда-нибудь? — спросил тэхён. чонгук тут же потерялся в вопросе и бездонных глазах напротив. он засомневался во вложенном в это слово смысле, засомневался в самом себе. что ему ответить? что значит «любить»? что значит «любить» для тэхёна? — да, — мазано ответил чонгук и попытался найти правильный ответ в глазах напротив, но они тэхёна никак не выдали, лишь ещё больше запутали. чон снова попытался прочитать, разгадать кима, но в ответ на него смотрели томно, пытливо, смущающе. тэхён заставил чонгука нервно хлопать глазами, он доволен ответом? и продолжить: — правда или действие? — в словах чона всё меньше уверенности. — правда. — а ты? любил кого-то? — осторожно спросил гук. — в этом мире нет любви, чонгук. этот мир умирает. здесь невозможно любить. любая любовь здесь увянет, — тэхён звучал ужасающе спокойно. слова его убивали чонгука, раздавливали, безучастным движением плеча тэхён заставил чона замереть на пару секунд. он неприятно и болезненно вспотел. — правда или действие? — правда, — голос чонгука перешёл на спотыкающийся шёпот. — назови хотя бы одну причину, почему ты всё ещё здесь? — ты, — любая причина — это тэхён. в последнее время он заполнял чонгука целиком: по утрам, просыпаясь в кровати, днями, проведёнными на пляже, вечерами в чёрной дыре и особенно сильно по ночам, когда чонгук крутился в мучительных попытках уснуть. мысли о тэхёне преследовали его всюду. и сейчас он был здесь именно из-за него. — правда или действие? — правда. — почему ты так хочешь умереть? — не спроси чонгук его об этом сейчас, не узнал бы никогда. чон терзал себя этим вопросом последние месяцы. он не мог спать, думать и видеть тэхёна, не задавшись этим вопросом. ожидал ли он, что тэхён ответит ему правду? навряд ли. он хотел бы услышать хоть что-то, чтобы тэхён открылся ему хотя бы чуть-чуть. — я хочу свободы, чонгук. и есть одно единственное место, где я могу её обрести, — мягкая улыбка, которая в раз пробудила в чонгуке накаляющееся негодование. он не смог сдержать себя, не мог слушать, как тэхён так спокойно размышлял о смерти. — но почему ты думаешь, что там тебе будет легче? — не сдержавшись, чонгук чуть повысил голос. — я привязан, — тэхён отвернул голову в пол-оборота, взглядом вколачиваясь себе в ступни. — а там меня ничто не держит. — но что тебя так беспокоит? скажи мне! — чонгук весь содрогнулся, всплеснул руками. — ты ведь совсем молод, тэхён! смерть — это не выход. впереди ведь столько времени и возможностей! — затараторил чонгук, чувствуя, как дрожит голос, но неважно, плевать, он делал последние жалкие попытки, словно тэхён мог передумать. — что тебя мучает? тоска? друзья? семья? что тебе не хватает? я могу всё тебе дать, я попробую! ты можешь ходить с нами на пляж, отдыхать с нами... всё можно изменить, от всего можно убежать… — от себя не убежишь, чонгук, — у чона внутри лопнуло что-то. он замолк, втянув ртом воздух. его нейтрализовали, в рот свинца налив, так, что вздохнуть тяжело стало. чонгук пропал, потерялся. ужаснулся. впавши в ступор, не знал, что сказать, как ответить. а тэхён вуаль грусти тут же сменил явно наигранной серьёзностью, смахивая её одним лишь движением чёлки. он легко пнул впавшего в ступор чонгука в плечо. — ты забыл, что мы играем? правда или действие? — живи или умри. — действие, — завороженно прошептал чонгук. — поцелуй меня, — произнёс тэхён одними губами.       и чонгук повиновался. нервно усмехнулся, а тэхён сам наклонил голову и потянулся. у него оказались сочные, влажные губы, а поцелуй холодный и отстранённый. не было в нём ни любви, ни нежности, но чонгук пленённый и одурманенный, забывшись и утопая в своём водовороте чувств, абсолютно не обратил на это внимания. он закрыл глаза, где под опущенными веками взрывались тысячи искр, будто умирающие галактики, и медленно, медленно тонул.       глубокой ночью, когда тишина опустилась на побережье и стёрлась граница между сном и явью, чонгук не в силах уснуть, плутал по тёмным коридорам дома. вокруг всё кружило, плыло, чонгук, пошатываясь, опирался о стены, чтобы не упасть. он шёл по наитию, ведомый абсолютным нечто. коридоры заливал лунный свет, окрашивая всё в таинственный перламутровый оттенок. чонгук прошёл мимо спальни, где заметил смятое постельное бельё, но в кровати никого не оказалось. тут явно кто-то спал, но проснулся среди ночи. чонгук прошёл внутрь, и тут же услышал звук льющейся воды, исходящий из приоткрытой двери в ванную. ноги сами повели его туда. тэхён сидел в акриловой ванной, освещённый лунным светом, проступавшим через вытянутое мансардное окно. кожа его бледная, нетронутая солнечными лучами, искрилась, подобно шёлковой рубашке вилла в день выступления… не долго думая, чонгук освободился от одежды и опустился к блондину в воду. тэхён во мраке был так красив, вы бы знали! чонгук потерялся в острых чертах его лица, в пухловатых губах, в запахе, что исходил от плеч и чуть ниже ключиц. этот запах. он как ветер в дикую жару, как шторм, как первый снег, как распустившееся весной первые цветы, как гроза, как штиль, как… как то, что делало и самого чонгука свободным. тэхён медленно потянулся к чону, остановился так, что между ними осталось несколько незначительных миллиметров и выпустил ему в губы тоненькую струйку дыма. чонгук, приоткрыв рот и глаза прикрыв, впитывал этот дурманящий запах, исходивший от тэхёна. всё обволокло дымом, затянуло дурманящей пеленой, голова гука закружилась от манящей, пленящей поволоки. чонгук просидел так несколько минут. время текло незаметно. осознание пришло к чонгуку неожиданно: он моргнул и вздрогнул, открыл глаза. всё вокруг опустело, чонгук оказался в ванне один. вода остыла, тэхёна рядом не оказалось. тут жгучая боль обожгла его руки. чонгук посмотрел на свои запястья и сдавленно захрипел от опоясавшегося его ужаса: исполосованные в кровь вены сочились и пенились. чон, оцепенев, не мог пошевелиться, руки его были изуродованы вдоль и поперёк, жестоко, остервенело будто кто-то кромсал его кожу. он хотел было оттереть это от себя, намочить, но не мог двинуться. он хотел бы закричать, но горло его сковал дикий ужас. чонгук оказался один в алой, залитой кровью ванной.       резко дёрнувшись, чон проснулся. голова жутко раскалывалась, будто череп проломили незадолго до пробуждения. он застонал и протёр глаза: чонгук лежал на диване в гостиной, ёнджун посапывал у него в ногах, неестественно выгнув шею. гук, не сразу найдя грань между сном и реальностью, тут же взглянул на свои руки: чистая, ровная кожа, никаких следов и порезов. чтобы удостовериться точно, он провёл пальцем по венам и облегчённо выдохнул. это был сон, ужасающий ночной кошмар. — господи, что такое? — ёнджун с отпечатком на половине лица проснулся от резких чонгуковых движений. чон выглядел жутко напуганным: глаза его нервно бегали, пытаясь найти связь с реальностью. — я… не… — тихо шептал он. — я должен ехать домой, — стойкое ощущение, что его не должно быть здесь, атаковало чонгука. он должен вытащить его, остановить. он болен. глубоко несчастен и болен. он тонет в пучине отчаяния. чонгука захлестнул панический ужас. он подорвался с дивана, схватил валяющуюся на полу сумку, наспех надел кроссовки и сбежал вниз по лестнице, мимо бассейна. ему хотелось скорее сбежать отсюда, перевести дух дома.       чонгук с хриплой отдышкой взлетел на свой третий. мысли не могли собраться, крутились, разбегались, давили на опухшую, казалось, голову. он болен. глубоко болен. одинок, несчастен и нездоров. что я могу сделать? быть рядом? обратиться к врачу? к сокджину? увезти его отсюда? но у меня нет денег, я не смогу нас прокормить… неужели я бессилен?… он что-то должен был сделать, но чувство собственного бессилия перед страшной, непомерной силой человеческой тоски, давило на его воспалённый мозг, как на ничтожного таракана. чонгук поднялся на свой этаж и замер на пороге, задержав дыхание: входная дверь была приоткрыта.       чонгук тихо зашёл внутрь, пытаясь не скрипеть половицами, прислушался. из гостиной доносились звуки включённого телевизора, что-то привычно, знакомо гудело, но чонгук от растерянности не мог понять что. он прошёл дальше и застыл в дверном проёме: сокджин сидел на диване. сжимая руками диванную подушку, он неотрывно смотрел в экран, и по началу, казалось, даже не обратил внимания на чонгуково присутствие. его взгляд был прикован к тэхёну, который безвольно откинул голову на сиденье и засыпал под нескончаемый, удушающийся звук работающего двигателя. чон застыл в дверях. глотку его спёрло, будто голосовые связки сковали железными хомутами. у чонгука перед глазами один лишь затылок сокджина. то, как он смотрел на засыпающего тэхёна, как пальцы его до скрипа сжимали подушку... у чонгука внутри что-то умерло. от неописуемого ужаса, завяло и окаменело всё, что было внутри. — он кажется таким умиротворённым. ты не находишь? — бесцветно произнёс сокджин, не отрывая взгляд от экрана. — убирайся отсюда. слышишь? — прогудел чонгук. к слову, умиротворённый — это было именно то, что описывало тэхёна со стопроцентной точностью, но чонгук никак не мог раньше подобрать слов. — ты спал с ним? — также безучастно спросил мужчина, будто задавал эти вопросы всего лишь для поддержания беседы. нет, он определённо не слышал чонгука и загонял его в очередной психологический тупик. — что? — смутился чон. и у него прекрасно это выходило. присутствие сокджина его одновременно и пугало, и выводило из себя. гук искал глазами, за что можно было бы зацепиться, но каждый раз возвращался к широкой сокджиновой спине. какого чёрта он здесь делает? что ему надо? как он, мать его, зашёл сюда и откуда узнал, что камера у чонгука? — можешь мне рассказать, — этот елейный голос угнетал гука каждый раз, когда он его слышал. за мягкостью и притворной добротой всегда скрывалось что-то жуткое, лживое, пугающее. — тэхён говорил, что этого хочет. тебе понравилось? — не твоё дело, — огрызнулся чонгук, забыв о страхе. всё это защитная реакция, не более. адреналин обрубил все защитные рецепторы, голова пульсировала тикающей бомбой и нервный пот скользил под футболкой. чонгук не понимал, куда катится этот абсурдный разговор. по всем соображениям чона, сокджин должен забрать камеру и просто уйти, в плохом случае вывезти его куда-то в горы и закопать, но мужчина продолжал сидеть на диване и спокойно разговаривать с ним, будто просто зашёл навестить. — как раз моё, — сокджин в первый раз обернулся, сдирая с чонгука глазами скальп. чон встретил этот взгляд неотступно, выдерживая пару секунд, пока взгляд сокджина не скользнул в бок. — я не хочу, чтобы ты причинил ему боль. — я никогда этого не сделаю, — пылко произнёс чонгук. голова его сама качнулась, отрицая. — верю, — мягкая улыбка. звериный оскал. — ты хороший мальчик. спаситель. — ему нужна помощь! — чонгук слегка повысил голос, и его тон застрял где-то на границе повелительного наклонения и открытой уязвимости. он смотрел на кима, пытаясь разглядеть в нём хотя бы каплю, намёк на понимание. сокджин обязан ему помочь, обязан выслушать чонгука прямо сейчас. ситуация доходила до абсурда, но возможно это был единственный шанс, и не важно зачем сокджин пришёл сюда и что сделает после. главное, что тэхён находится в беде и единственные, кто могут ему помочь, находились прямо сейчас в одной комнате. чонгук смотрел на сокджина, ожидая одобрения, хотя бы кивка, но в ответ получил лишь искривлённую улыбку-усмешку. — хочешь ему помочь? в чём? — мужчина снова отвернулся к экрану, опираясь локтями на колени. чонгука передёрнуло. он снова встретился с чужим затылком. — он болен, сокджин! — очень громко, очень возмущённо. чон сделал шаг вперёд. проснись же! послушай! сокджин ведь любящий брат, у него есть ресурсы и возможности. он ведь так хорошо знает тэхёна. он должен что-то придумать… — года два назад я понял, что он всё больше погружается в виртуальный мир, — начал сокджин, не отрываясь от экрана. — болтал с какими-то психами, которые мечтали умереть. когда я узнал об этом, я тоже стал с ними общаться. однажды в чате я сказал одному типу, что он прав: его жизни бессмысленна, и он не достоин того, чтобы жить, — чонгук совершил роковую ошибку: попытался пробиться. но там, внутри, было пусто. — я сказал, что он должен умереть. я думал, что он меня пошлёт, но он заплакал и поблагодарил меня. мы разговорились, и я посоветовал ему броситься под поезд в тоннеле рядом с его домом. назначил дату и время.       чонгук не верил. поток этих мыслей он с трудом воспринимал. он вышел из собственного сознания, не ощущал твёрдой почвы под ногами. только ровный, пустой голос в голове и звериное, нечеловеческое нутро. чонгуку казалось, что это продолжение ночного кошмара, который преследовал его по пятам: белоснежные, белоснежные кудри! кровавая ванна и звериное, чудовищное нутро человека, который сидел у него в гостиной. — ты убил его, — прошептал чонгук. предательская дрожь просочилась в тон. настоящий страх, отвратительный страх. он нарастал гулом в ушах, дрожью в мышцах. чонгуку хотелось убежать, как от чего-то ужасного. холод пронизывал его, несмотря на жаркую погоду и тёплую одежду. — нет, — на видеозаписи чонгук вытаскивал тэхёна из машины. — он покончил с собой. ты не представляешь, сколько народа хочет умереть. у большинства не хватает духа, но их преследует мысль о смерти. знаешь, что им нужно? чтобы кто-то им помог. и чтобы кто-то подтолкнул их к этому. вот, чего они хотят: небольшой толчок. и это не только маргиналы и неврастеники. некоторые из них кажутся вполне нормальными.       он… у чонгука не получается закончить мысль. совсем. она ускользает, обрывается вместе с паром, дохнет без воды, его лихорадит… сокджин выключил запись. встал с дивана и, отключив провод от телевизора, забрал видеокамеру. прошёл мимо остолбеневшего чонгука, помахал устройством перед его носом и, улыбнувшись, вышел из квартиры. сокджин почувствовал страх, его сочащийся, гнилой запах, как дикий зверь во время охоты.       следующие десять минут для чонгука — в тумане из тучи бессмысленных звуков и десятка смешанных запахов, а остальные — уже не здесь. слух и мысли насильно в тех злополучных горах июльским вечером. чонгуку приходится досмотреть запись до конца, он в ступоре до самых последних секунд, пока экран не потухает и, загоревшись снова, предлагает посмотреть видео заново. чонгуку хочется проветрить. выветрить чёртов запах этого человека… это какой-то бред. слова. слова. слова…       джей ждал вилла в «небесах» больше часа. беспокойно отбивая носком по мраморному полу, он сидел на диване в просторном зале у сцены и остервенело вглядывался в проходящих мимо людей. сегодня для зрителей никто не пел: джей надеялся поймать вилла за кулисами, но зря простоял в ожидании — в этот день в «небесах» проходило какое-то празднество, походящее боле на ведьминский шабаш. рядом с джеем, всего в каких-то метрах пяти, под потолком парила тройка полуголых людей, безмолвно и бездвижно. джей мог разглядеть их закатившиеся глаза и чуть раскрытые рты. прямо под ними в каком-то трансе вставшие в круг люди воздели руки к небу и что-то протяжно гудели. с акустикой они создавали фон большого роя назойливых мух. каждый раз джей удивлялся, что там происходит, но ни разу не решался спросить. лица их была обезображены, масками, гримасами. джей лишь тихо сидел на скамье в купленном на деньги вилла костюме и беспокойно искал глазами его.       после разговора с сокджином чонгук открыл для себя ужасающую правду: тэхёна уничтожало абсолютно всё, что окружало. ему было негде спрятаться, некуда бежать, некого просить о помощи. в собственном доме не было даже самогó святого образа, которому молиться, чтобы пришёл и спас от боли. он был не живым и не мёртвым: был морем, не имеющим выбора. отливы, приливы — неразрывный цикл. не заковать в лёд, ни выпарить огнём. ему было больно, одиноко, плохо. бороться — нескончаемая пытка, но он упрямо продолжал, даже не осознавая, что опускается ещё ниже. тэхён пытался спрятаться в «чёрной дыре», которая привела его в тупик. — привет. как тебе зовут? — пока джей лихорадочно думал, он не заметил, как к нему подошёл мужчина в парадном костюме. парень поднял глаза. чуть склонив голову в бок, незнакомец внимательно смотрел на джея, улыбаясь отвратительно приторно, как-то неправильно, не до конца, будто полностью натянуть ротовые мышцы удавалось с большим трудом, либо через боль. лицо его было отвратительно, поэтому джей отвернулся и инфантильно ответил, не переставая сканировать проходящих по залу людей: — джей. — а я исайя, — оттараторил незнакомец. — у меня сегодня день рождения. поздравь меня, — буквально потребовав. — с днём рождения, — безучастно промычал джей. — спасибо.       в мире, где царит холод не только снаружи, но и в сердцах людей, они нашли в друг друге что-то. внутри одного растаял лёд, внутри другого увяли цветы. джей увидел знакомый силуэт на балконе второго яруса и тут же подскочил с места: — вилл! — звонко позвал он, метнулся вперёд, отталкивая мужчину в центре зала. бокал зазвенел, вдребезги разбиваясь. вилл, услышав крик, оглушительно прозвеневший на весь зал в перемешку с битым хрусталём, нахмурился, и глаза его соколом взметнулись, настигнув джея взглядом. — вилл! вилл, нам нужно поговорить!       вилл в спешке отвёл джея на крышу, чтобы дальше не привлекать внимания посторонних глаз. они вышли на терассу, откуда открывалась панорама на мёртвый мегаполис. он был бездушным, неживым, увядшим, «чёрная дыра» была сплошным кладбищем, где каждый был сам себе могильщиком. падал мелкий снег, укрывая чёрные высотки белоснежным настилом. джей впервые замёрз. по-настоящему. по-человечески. он до дрожи озяб в этом городе, где не было ни одной души, которая могла бы посмотреть в глаза и понять без слов. вилл стоял напротив, усердно поправляя чуть подрастрепавшиеся кудри. — что случилось? — спросил он. напряжённо сведённые к переносице брови выдавали его недовольство: такое бурное выражение эмоций, которое продемонстрировал джей в зале, здесь не приветствовалось. оно было чужеродным, отталкивающим. вилл, играясь, не хотел привлекать к себе внимания, у него были здесь репутация и выдуманные отношения, но джею было абсолютно плевать. если раньше он хотел подстроиться под реалии и правила этой игры, сейчас же он желал из неё вырваться, убежать и забрать вилла с собой. «чёрная дыра» раскрыла своё истинное лицо — трупное, зловещее и злорадствующее. — твой брат был у меня дома, — с напалом начал джей. — что? — вилл одёрнулся, выстрелил в молодого человека глазами, впился цепко, пытаясь прочитать в лице — правда ли это, не обманывает ли он, но, видимо, замечая, что джей искренне взволнован, пошатнулся и отстранился. — сокджин? — голос дрогнул. — да. — откуда ты его знаешь? — до сих пор с нескрываемым недоверием. — я чонгук, — признался джей. без стыда и сожаления: терять больше было нечего, собственная же ложь раскрылась и не имела больше никакого смысла. вилл автоматически ухмыльнулся, издав какой-то обрывающийся, гортанный звук, точно его ударили в поддых. вцепился в джея глазами так крепко, наверняка ожидая услышать, что всё это шутка. но джей не мог его утешить, как бы ни хотел, поэтому просто молча стоял, наблюдая, как брови вилла надломились, и блондин раздосадовано покачал головой. — какой же я дурак… мог бы и догадаться, — тихо произнёс вилл со знакомой уже обидой в голосе — детской, наивной, заставляющей джея пристыдиться, но всего на пару мгновений — пускай тэхён считает его конченым ублюдком, но чонгук обязан его предупредить, уберечь и спасти, каких бы усилий ему это не стоило. — он был в горах, когда ты приехал туда с солом и наблюдал за вами из-за кустов. ты знал об этом? — вопрос был скорее риторическим. породившийся злостью и ненавистью к этому человеку, он был задан, чтобы открыть тэхёну глаза, подтолкнуть к спасению. он заслуживал знать правду. как можно скорее! — да.       свинцовое небо над головой джея рухнуло, свалилось на него, обломив шею. чонгук перед экраном не смог ответить сразу, ему понадобились секунды, чтобы снова сконцентрироваться на реальности и начать анализировать, но безумные мысли-догадки, которых стало так много, начали разрывать голову изнутри. — скажи, что происходит, — потребовал джей, с трудом пытаясь сохранять самообладание и уверенность. — не могу, — помрачнев, вилл отвёл глаза, отвернулся, закрылся, цепляясь костлявыми пальцами за локти. — он заставляет тебя это делать? — с нажимом продолжил джей, пытаясь взглянуть в побледневшее лицо напротив, но блондин молчал, не поворачиваясь. эта тишина выводила джея из себя, раздражение росло, напирало, заставляя органы внутри закипать пузырями в адском котле. скажи ты хоть что-то! объясни! — это он дал тебе камеру? — нет, это была моя идея, — вилл наконец нарушил молчание. — хотел оставить ему запись на память, — с каким-то горестным остервенением. — не верю, — он врал. определённо врал. — он сказал, что доводит людей до самоубийства. его заводит зрелище их смерти. надо сообщить в полицию! — я не могу… — вилл обессилено мотнул головой. он не смотрел джею в глаза, избегал, бродил по чему-то за его спиной. — но ты должен! — наверное прозвучало скандально и грубо. но уже неважно. — не могу. — почему? — джею хотелось его встряхнуть. посмотри же на меня, опомнись! — потому что… я без него пропаду, — джей наконец понял, что город за его спиной совсем не интересовал вилла, скорее он просто проводил параллели между сказанным. тело вилла вдруг сгорбилось, надломилось, будто от невидимого гнёта, противореча словам. — он так много для меня сделал. — не правда, он не нужен тебе, — запротестовал джей, не щадя словами. щёки его пунцовые, движения порывистые. в ушах вместо тишины назойливый шум. — он манипулирует тобой, отравляет твою жизнь! причиняет тебе боль! иди в полицию или это сделаю я. — он безумен — это правда, но он сводит меня с ума, — джею ответили со смиренным отчаянием. — я должен его остановить, я покончу с этим навсегда, — чонгук перед экраном выдохнул, прикрыл на мгновение глаза, проводя вспотевшей ладонью по лицу. — нам надо поговорить. давай встретимся? — прошептал он в микрофон. — бесполезно. — нет, я хочу тебя видеть, — настаивал джей. — встретиться с тобой в реальном мире. хорошо? — чуть мягче. — тэхён, скажи, что ты согласен, — джей схватил его за руку, которая показалась холодней ледовитого океана. вилл молчал невыносимо долгие секунды, терзая и выжимая из чонгука последние силы, и наконец произнёс: — я согласен. — можешь выбраться в город? — почему бы тебе не прийти? — вилл поднял глаза. — к тебе? — джей сбился, запнулся о мысль встретиться с сокджином. ему было противно одно лишь с ним связующее. — я не хочу с ним встречаться, — нахмурился. — его нет, — вилл повёл плечом. — он в сеуле с намджуном. — и когда он вернётся? — чонгуку перед экраном эта идея до сих пор не нравилась. — он останется там на ночь, — джей медлил, вторя чонгуку перед экраном. — ты боишься? — голос вилла окреп. — я понимаю, забудь. — нет, я приеду! — чонгук прохрипел в микрофон вынуждено, джей рванулся вперёд, руку вперёд потянул, автоматически желая взять вилла на запястье. — правда? — да! — я буду ждать, — вилл подошёл ближе, касаясь джея холодными губами.       сокджин выключил ноутбук. посмотрев на расплывающееся отражение в экране, провёл по нему рукой, смахнул пылинки, и закрыл крышку. он посмотрел на балкон, туда, где тэхён, оперевшись о перила, смотрел на заливающийся солнцем залив. сокджин подумал, что сегодня он выглядит потрясающе. — пойдём? — мужчин остановился в дверях, прислонившись плечом о дверной косяк. — нужно тебя принарядить.       тэхён лучезарно улыбнулся, обернулся, игриво склонив голову в бок, так, что солнечные кудри волнами встрепенулись. — нашёл кого-нибудь? — да, — с улыбкой произнёс сокджин, нежно оглядывая брата. тэхён в своей юности прекрасен. особенно, когда улыбается. — как его зовут? — спросишь у него сам. — он раздавлен? — шепчет тэхён, не скрывая улыбки. — достаточно, — сокджин протянул брату руку, поддавшегося подвёл к себе. провёл пальцем по лицу от виска до кончика подбородка и нежно поцеловал тэхёна в висок, едва касаясь губами.       чонгук в спешке выбежал из квартиры. он старательно пытался выбросить из головы разрастающуюся панику, пытался отшвырнуть, задушить, задавить, и кажется, что успешно, кажется почти натурально. он пытался думать о море, пляже, горах, но всё равно замечал лёгкий тремор в руках. как только чонгук выбегает из подъезда, то сразу сталкивается с поднимающимся по ступенькам ёнджуном. — привет, — поздоровался чхве, мельком оглядывая друга: набитый рюкзак, криво торчащий капюшон, бегающие глаза. — привет, — рассеянно. неловко. не то, что сейчас надо. чонгук бросил быстрый взгляд на скутер, припаркованный прямо за ёнджуновой спиной. перемялся с ноги на ногу, подтянул лямку рюкзака, посмотрел под ноги себе, ему.       они молчали. смотрели друг друга, пока ёнджун бродил взглядом по чонгукову лицу. противный такой взгляд, пилящий, чонгука он сковывал, будто ему приходилось стоять нагим посреди людной улицы. ёнджун исследовал его лицо, будто вот сейчас вынесет ведь что-то поучительное, порицательное, а чонгуку сейчас это вовсе не надо! в голове был лишь один пункт назначения, одна цель — добраться до тэхёна, как можно скорее. — я видел чимина. ему очень плохо, — нет, ёнджун, пожалуйста, не сейчас. не мешай. — он беспокоится о тебе. говорит, ты изменился, — чонгук потянул взгляд в сторону, пытаясь найти тему для перевода разговора, подумал, чтобы ляпнуть, как бы быстрее отвязаться и уехать. — хосок с тобой? — не впопад и не в тему, он спросил первое, что пришло на лихорадочный ум, лишь бы умчаться от друга поскорее. — нет, — ёнджун явно наморщил нос, но чонгук этого вовсе не заметил. — он сдвинулся на своих сексуальных подвигах. у него гормоны уже из ушей прут, — не заметил также и обиду в голосе, и грустно блеснувшие глаза. —он меня достал, — чхве подытожил. чонгук коротко кивнул. снова замолчали. гуку нечего было сказать. он и не слушал стороннюю болтовню, только просчитывал, каким путём быстрее добраться до дома на набережной. время, казалось, утекало, ускользало от чонгука с невероятной скоростью… — что с нами стало, чонгук? нам ведь так хорошо было вчетвером. что пошло не так? — не знаю, — чон звучит грубо, хоть сам и того не хотел, отстранённо, холодно. — ты должен встретимся с чимином, — требовательно. — слишком поздно, — отмахнулся чонгук, пытаясь не смотреть в эти чёртовы пытливые глаза. — почему? — ёнджун негодующе всплеснул руками. — я должен встретиться с тэхёном, — обязан. как можно скорее. — тэхёном? — лицо ёнджуна искривилось нескрываемым отвращением. — что за бред? — он не мог принять чонгука изменившегося: отстранённого, эгоистичного, маниакально зависимого от больного, неродного тэхёна, чужеродного, будто злокачественная бляшка на теле. он знал абсолютно другого чонгука: лёгкого, заботливого, простого. — ты не понимаешь, — глухо качает головой чон, даже не пытаясь что-то объяснить. и никто не поймёт. никто не поймёт тэхёна боль. но он постарается. теперь только он. — нет, это ты не понимаешь! — настырно напирает ёнджун. — ты не знаешь его, абсолютно! чимин в тысячу раз лучше. он любит тебя, чонгук! — мне нужно идти, — чонгук сбегает по ступенькам и заводит скутер.       тихие сумерки поглотили набережную. трещали цикады. шумели накатывающиеся на берег волны. бесконечная тёмная высотка чёрным столпом возвышалась над припарковавшимся чонгуком. он поставил скутер на подножку, взглянул на самый верх, где не видно было конца и края, будто она была бесконечная, тёмная пугающая башня. чонгук зашёл в пустой холл, поднялся на тринадцатый этаж. снова приоткрытая дверь. чонгук медлит прежде, чем войти: что-то останавливает его, заставляя нервно сглотнуть, прислушаться. страх, предчувствие. чонгук проходит внутрь. пусто, темно и одиноко. в сравнение с прошлым разом это место показалось ему забытым, покинутым. он по памяти идёт в комнату тэхёна, ведомый манящим табачно-ванильным шлейфом.       чонгук открыл дверь. в темноте комнаты, он сразу различает тэхёна, сидевшего, подвернув ноги, на матрасе. у него были завязаны глаза, руки спокойно покоились на коленях. тэхён был в точности, как вилл: белоснежные звёздные кудри, торчащие ключицы и сокрытые глаза. не отличить. тэхён, вилл, оба они сейчас, в эту секунду, слились в одно целое. чонгук впервые не увидел между ними разницы, а её ведь никогда и не было. услышав, как скрипнул паркет, тэхён встрепенулся, поднял голову, но сохранил молчание. чонгук опустился перед ним на колени, потянулся к повязке, чтобы открыть глаза, но тэхён перехватил его руки: — нет, оставь, — тихо, но пылко, произнёс он. руки его, дрожащие, были ледяными, хрупкими, цепкими, будто каждое движение приносило ему боль. — обними меня, — попросил тэхён. уберечь его от всего. спасти. — крепко, — попросил тэхён. чонгук сжал его сильнее, пытаясь быть как можно аккуратней, будто в руках его самый тонкий драгоценный на свете хрусталь. — крепче, — с придыханием. — ещё крепче, — он дрожал. содрогался мелкой дрожь, прерывистые вздохи холодили чонгука ухо. — не отпускай.       будто бы.       будто бы физическая близость может решить проблему эмоциональной отчужденности. тэхён в ответ крепко обнимал чонгука, но в его прикосновениях не было ни любви, ни нежности, одно отчаяние. возможно, это оттого, что он чувствовал, как он ускользает, ускользает из того мира, в который чонгук отчаянно пытался его поселить, из не (его) мира. чонгука, а не их. — тэхён, — не выдержав, прошептал чонгук ему в ухо. услышав его голос, тэхён дёрнулся, отстранился, будто ошпарился, трясущимися руками снял с глаз повязку и застыл, в темноте различив чонгука образ. тэхён смотрел на чона с ужасом и непониманием, нервно бегал по его лицу, пытаясь понять, осознать. — это ты? — не своим голосом спросил тэхён. он был потерян, обескуражен, бегал взглядом по чонгукову лицу, точно тот был ночным наваждением, призраком, кошмаром. губы его были чуть приоткрыты, брови сведены к переносице. чонгук нежно погладил тэхёна по щеке, пытаясь успокоить, но каждый мускул у тэхёна дрожал. — что-то не так? — спросил чонгук. — н-ничего, — запинаясь прошелестел тэхён.       чонгук улыбнулся. даже сейчас — обескураженный, потерянный, с чуть мазанной подводкой под глазами, тэхён выглядел потрясающим. чонгук сорвался и потянулся к его губам. впился страстно, горячо, обхватив рукой шею. повалил на спину. тэхён по началу едва затрепыхался под тяжестью чонгукова тела, но обмяк, поддавшись ситуации, будто бы сдался. у чона ни одной мысли в голове, только желанный, обожаемый тэхён. он чувствовал его неуверенные касания на своей спине, чувствовал его тело под собой, рёбра, оголённые ноги. чонгук жадно стал целовать его шею, не заметив, как махнул щекой по влажной от слёз тэхёновой коже. ким стонал, от страсти и отчаяния. он сильно сжал рукой чонгукову кофту, вздохнул, как только чон, чуть отстранившись, дал ему глотнуть воздуха. — я не хочу, чтобы ты умирал… я не хочу, чтобы ты умер.       чонгук остановился. навис над тэхёном, который отчаянно сжимал его кофту на шивороте. что…? что происходит? чонгук, расставив руки по обе стороны от тэхёновой головы, всматривался в его лицо. наконец, спустя несколько мгновений, к своему ужасу, он смог различить отчаяние и размазанную от слёз подводку. чонгук наконец увидел дикий испуг. эмоции на лице тэхёна наконец прояснялись, расшифровались. тэхён хотел ему что-то сказать, но чонгук отскочил от него на край матраса, обернулся, заметался взглядом по тёмным стенам, проходу в коридор, полкам… и увидел едва заметный светящийся красный огонёк видеокамеры. чонгук подорвался с матраса и схватил её в руки. как же…       чонгук хотел обернуться к тэхёну и спросить, что это всё, чёрт возьми, значит! жар лихорадочный кусает виски, чонгук, сжимая в руках камеру, сделал пол-оборота и, не успевая ничего сказать, почувствовал сильный удар по голове. с вырвавшимся грудным хрипом он упал на пол. тугая боль стиснула стальным обручаем голову, сознание потерялось, и только образ светлых белоснежные кудрей поплыл, замаячил, тускнея перед глазами. где-то на периферии раздался отрывками рычащий, срывающийся голос сокджина: — зачем ты пришёл, а? уж точно не для того, чтобы его спасти. это бред! знаешь, почему ты здесь? сейчас я тебе расскажу… ты такой же, как все! ты хочешь умереть вместе с ним!       всего миг, а потом мрак стал глубже.       чонгук бьётся рёбрами о бетон. кто-то волочит его. каждая ступенька болезненно отдаётся хрипом в лёгких. голова раскалывается. чонгук пытается сопротивляться, но тело не слушается, безвольно трепыхаясь, как бабочка в предсмертной агонии. кажется, ему разбили голову: нечто вязкое, липкое стекало по его виску. кровь. чонгук не в состоянии сопротивляться и соображать. бетонный пол и холод. кажется, сокджин его куда-то тащил. он наконец остановился, схватил чонгука за грудки, так что голова его безвольно отвисла, пару раз с жестокостью дёрнул, крикнув: «вставай!», сам же подтянул чонгука по стене. — открой дверь, — сказал сокджин тэхёну, но молодой человек не пошевелился. тэхён стоял, с зачарованным ужасом смотря на безвольное обезображенное тело чонгука. — тэхён! открой чёртову дверь! — закричал сокджин. он злился от неповиновения, от того, что тело чонгука, тяжёлое, затащенное на шестнадцатый этаж, заваливалось безвольно. усилилась хватка на шивороте, участилось дыхание. тэхён, раздавленный под гнётом обезумевших от злости глаз, трясущейся рукой открыл дверь на крышу, вышел первым, и ворвавшийся ветер тут же подхватил его кудри. сокджин вытолкал наружу чонгука, у которого от вида бескрайнего пространства за парапетом голос прорезался. сокджин грубо потащил его к краю, пока у едва сопротивляющегося чонгука перед глазами промелькнули огни вечернего города, тэхёновы босые ноги и чёрное море вдалеке. мужчина швырнул его на землю: чонгук упал, ударяясь о бетонный бортик. кажется, рёбра отбиты, боль невыносимая, жгучая, всё трещит и раскалывается по кусочкам. сокджин тут же пробил ему ногой по почкам, ударил так, что у чонгука от боли глаза закатились, и сознание потерялось, потом снова схватил его хваткой звериной и, приподняв, с силой начал перетягивать через край бортика. чонгук только почувствовал, как начинает терять опору под ногами, как дикий страх бездны и высоты одолел его. сокджин что-то угрожающе рычал ему, обжигая щёку дыханием, но чонгуков мозг не мог воспринять ни единого слова, все это расплывалось в истеричную какофонию из собственных мыслей, в голове — только ужас, страх смерти и тротуар под нескончаемой высотой. сокджин тряс его, давил, скручивал, ещё немного и обе ноги чонгука оторвутся от земли, руки потные от страха соскальзывают, не в силах зацепиться за парапет. сознание путается, теряется, истерично метается, пытаясь включить инстинкт самосохранения. чонгук не хочет умирать! не сейчас! он хватается рукой за холодный бетон, как вдруг отчётливо слышит знакомый звонкий крик: — сокджин!       и тут же чувствует, как хватка сокджина ослабла. мужчина обернулся на крик и буквально отпустил гука, что свалился обратно на землю, приложившись головой к бортику. через затёкший глаз чонгук различил тонкую фигуру тэхёна, стоявшего на парапете, и закатившееся за горы лилово-тёмное солнце. — я ухожу, сокджин. — тэхён, слезай оттуда, — тихо процедил сокджин и уверенно сделал несколько шагов в сторону брата, пока не услышал предупреждающее: — не приближайся, — и тут же не остановился. чонгуку вдруг подумалось, что тэхён прозвучал очень решительно, спокойно, будто затихшее после шторма море. — не глупи, — настойчиво сказал мужчина. — слезай оттуда, — но голос его в раз изменился: тон вкрадчивый, спокойный. — нет. я устал, — тэхён не шевельнулся. ветер аккуратно подхватил его полупрозрачную льняную рубашку. он, как тростинка на ветру: тонкий, почти прозрачный. сокджин протянул ему руку. мужчина дышал тяжело, мускулы его чуть подрагивали от напряжения, сокращались, но ни на секунду он не оторвал от младшего взгляда. — иди сюда, — приказ сменился на просьбу. — нет, — это «нет» тэхён сказал с таким удовольствием. — я отправляюсь на чёрный пляж. навсегда, — чонгук, у которого от боли сковало всё тело и будто атрофировалась каждая клетка, не чувствовал ничего. он, замерев от ужаса, молча наблюдал за происходящим и боялся дышать. чёрный пляж. у чона от скрипящего осознания сердце неудержимой дробью стало отдавать в ушах. — не говори ерунды, — чонгук, затаив дыхание, немо наблюдал, как сокджин сделал ещё один уверенный шаг к тэхёну. расстояние между ними сократилось. вот сейчас схватит его за запястье, стащит с парапета, а он ведь такой лёгкий под его тяжёлой рукой… — чёрного пляжа нет. — есть! — остервенело.       чонгук помнит, как взметнулись его белоснежные кудри. подлетели вверх, словно пух, заискрились, паря в воздухе, и исчезли.       сквозь шум в ушах чонгук услышал, как сокджин поперхнулся хриплым вздохом; увидел, как палец его дёрнулся от нервного спазма и рука безвольно опустилась; проследил, как мужчина подошёл к краю крыши, посмотрел вниз, спина его как-то неестественно содрогнулась, как, пошатываясь, он побрёл к выходу и исчез в темноте.       наступила тишина.       и тишина эта на самом деле была немым криком, застывшим у чонгука в глотке. он смотрел на пустую крышу и парапет, на уходящий за горы закат. всё опустело. умерло. будто и не было здесь никого. чонгук не помнит, как сам подошёл к краю крыши и посмотрел вниз, но в сознании его чётко отпечаталось лежащее внизу тело тэхёна: он аккуратно покоился внизу, будто не упал вовсе, а какой-то искусный мастер-кукловод уложил своё творение на асфальте так специально, как обе руки его были раскинуты в стороны, точно сломанные крылья бабочки. тэхён не казался мёртвым, лишь сладко уснувшим, не боле.       он — мёртвый закат, но чонгук до сих пор в нём видел что-то совершенное, изящное и волшебное. тротуар внизу иллюзорно приблизился, чонгук пошатнулся от ощущения высоты. что-то было в душе, что неопреодолимо влекло к безумию. каждый, кто смотрел вниз с края крыши испытывал хотя бы слабое болезненное желание спрыгнуть вниз. чонгук отошёл от парапета. закат ушёл за горы. всё смеркло.       чимин, прислонившись виском к стеклу, лениво щурился от щекочущих лицо солнечных лучей. машина проносилась по извилистому серпантину вдоль утреннего побережья. пак апатично наблюдал за искрящейся водной гладью. несмотря на солнечный день, залив сегодня был по-особенному печальным. чимину просто так казалось. ему нравилось придумывать воде настроение: сегодня она была определённо тосклива.       отец разбудил чимина ранним утром и сказал аккуратно на ухо, что у «его чонгука» проблемы, и их пригласили в полицейский участок для дачи пояснений. сердце чимина в момент болезненно йокнуло. последний раз он видел чонгука на пляже, когда тот оставил его одного. вспылил ни из-за чего и больше за ним не заезжал. с того дня чимин чувствовал себя неимоверно одиноко. мучительное ощущение для одинокого юного человека со своим одиноким телом. чимин не мог избавиться от воспоминаний: они проходили сквозь него вместе с терзающими сомнениями — что же он сделал не так? почему чонгук так поступил? неужели он нашёл кого-то лучше? чимин не злился на него. нет. просто был раздосадован и хотел знать ответы, почему чонгук так неожиданно отрёкся от него, так безжалостно обидев, оставил.       чимин долго сидел в коридоре полицейского участка, пока детектив беседовал с его отцом. он нервно поколачивал ногой в воздухе и удручённо смотрел в стеклянную перегородку напротив, в нижней части которой, более мутной и плотной, отображался силуэт отца. к счастью, молодого человека оповестили о том, что чон чонгук жив и находится в безопасности, и теперь успокоившемуся чимину оставалось лишь размышлять, в какую же передрягу он мог попасть. пак даже не был уверен, встретятся ли они сегодня: скорее всего отец договорит с полицейским, и они просто уедут домой. чонгука он не увидит. чимин больно закусил нижнюю губу и посмотрел на свои беленькие кроссовки, от волнения наспех перевязанные криво. скуление. пак поднял глаза. он отчётливо расслышал жалобное подвывание собаки где-то в коридоре. молодой человек автоматически поднялся со стула, что-то поневоле в нём встрепенулось, кольнуло едва заметно и неприятно. вспомнилось что-то… рядом никого не оказалось, поэтому чимин заглянул за угол. посреди коридора сидела собака. золотистый ретривер беспокойно маялся у двери одного из кабинетов. чимин замер. тот самый?… он потянул его назад — в субботний июньский вечер, с которого начался его кошмар. чимин внутри скулил и молился, отбивался от пугающих образов-воспоминаний… поглощающие всецело сумерки, мертвенно холодные руки, заведённый мотор… лишь бы не туда, не так, не снова, никогда. никогда-никогда. чимин подошёл ближе. собака умолкла, носом потянула в сторону двери. не может быть… даже волна неприятная по телу — холодно, зябко, пугающе. через стеклянное окно пак увидел мужчину в чёрной атласной рубашке. его о чём-то допрашивали. он не сразу заметил руки, закованные в наручники, безвольно (бездушно) они покоились между ног. чимин на секунду задумался, что никогда бы не принял его за преступника. он не знал этого человека, но его внешний вид полностью олицетворял образ ухоженного, достойного джентельмена. собака снова подвыла, чимин отвернулся от окна.       коридор пустой — светлый, больничный.       каждый шаг чимина вперёд — трещит натянутая в легких ткань. боязно и тошно. он проходит мимо пса.       следующая приоткрытая дверь — чимин замирает на пороге.       чёрный капюшон укрывал его голову. он был грязный, помятый, сгорбленный; лоб разбит в ссадины, кровью измазан. чимин сразу заметил воспалённую разбитую губу и опухшие, жутко заплаканные глаза. увидев в проходе светлый образ чимина, чонгук тут же выпрямился, подскочил с места, вдох пропустил и уставился в упор. чон смотрел очень странно, и чимин не мог сказать, чего в глазах напротив больше: замешательства, ужаса или… сожаления? чимин не двигался: стоял в проходе, шага вперёд не делая, лишь оглядывал чонгука с казавшейся чону пренебрежительной жалостью, смотрел так, как смотрят на исхудалого промокшего дворового пса. секунды для чонгука жестокие. среди них далёкие звуки редких двигателей за окном и близкий кофейный запах. среди них чимина рот кривится неправильной, пластиковой дугой. чонгук прежде видел на его лице подобное: тогда, на пляже, когда оставил его одного. гук дрожащим (не)своим голосом прошелестел: — чимин… — губы его тут же поджались, и он содрогнулся от накатившихся слёз. чимин до сих пор не двигался, лишь, чуть приоткрыв рот, оглядывал чонгука с головы до ног. — я не врал тогда в горах, что люблю тебя, — чонгук не узнавал собственный голос. ему страшно. страшно от того, что чимин уйдёт, растворится в проходе и оставит его одного. не простит. никогда не простит. чонгук жалок. он ненавидит себя. он сожалеет. — наверное, я всё испортил, но я не врал, — тараторит чонгук, а слёзы, неудержимые, вырываются наружу, градом, ручьём хлещут по изодранным щекам. чонгук готов волком выть, на коленях ползти. — чимин! — чимин обнимает его. крепко, успокаивающе обнимает, пока чонгука разрывают чудовищные рыдания. он вцеплялся в пака руками, сжимает его воротник до хруста костяшек. — прости меня, прости! — воет гук, утыкаясь в тёплую шею. — я с тобой, чонгук, — тихо говорит чимин. — ты не один.       не стоит заглядывать под чужие маски, потому что иногда ты можешь увидеть то, чего совсем не ждёшь. сломанную напрочь психику. вдребезги искалеченную душу. и больные, страшно больные глаза.