на лазурном берегу

      у чонгука сознание спутанное       мутное       забелённое       силуэт чимина, оглядывающего прихожую, до сих пор мазанный, нечёткий… чонгук не мог на нём сфокусироваться, остановится, только кусал губы, облокотившись о дверной косяк. чимин вдалеке туда-сюда, а в голове чонгука мысли беспокойные маячили о прошедшей, предстоящей, теперь вездесущей встрече с виллом.       тэ-хён.       ким тэхён.       чонгук крутил имя по-разному, смаковал, пробовал.       вилл. почему он выбрал именно такое? зачем забрался в «чёрную дыру» и чонгуку в подкорки?       тэхён. вилл. кто из них настоящий? кто искренен и верен? вилл — маска. попытка ким тэхёна спрятаться. чёрная дыра — его реальность. фальшивая, ненастоящая. для него — надёжная, безопасная. легче спрятаться в мрачном мегаполисе, чем в собственной комнате, да, тэхён? от чего ты бежишь? и куда придёшь в результате?… — ёнджун и хосок тебе не помогают? — донёсся голос чимина. чонгук был абсолютно рассеян, но всё-таки сумел заметить, как сменилась улыбка на лице пака. она-то и ввела его обратно в солнечную реальность. чонгук ни без труда смахнул беловолосое наваждение и уже по-новому посмотрел перед собой: загорелый чимин оглядывал недокрашенную прихожую — кривая стремянка у стены, на полу открытые банки с краской. полный бардак. и чимин. он всегда говорил, что у чона нет воображения… неправда, с воображением у гука всё было в порядке: от молодого человека пахло жаренной кукурузой, утренним пляжем, и кожа его стало ещё золотистее, чем прежде. чимин всегда заполнял теплом и светом одинокую, насквозь пропитанную сквознякам квартиру, а самого чона — нежностью и надеждой, что всё, может быть, не так и плохо, мыслью, что он не один. — сегодня нет, — гук повёл плечом, чуть склонил голову в бок. заметил, как в чимине что-то поменялось, заискрилось, загорелось, как в секунды свет в глазах мелькнул и тут же стих, притаился. знакомо. — а что? — теперь чонгук точно был прикован вниманием к нему. очертания молодого человека прояснились, ярким искристым лучом развеяли туман в голове. теперь он его реальность.       переставая рассматривать подтёки на стенах и переводя заинтересованный взгляд на чонгука, чимин лукаво хмыкнул и нежно прикоснулся к гуку, чуть придавив его к стенке, на что тот хрипло выдохнул. усмехнулся чону в губы, заставляя его машинально потянуться к чиминовым бёдрам, но пак тихо прошептал, пресекая: — подожди, — чуть отстранился и достал из кармана мобильник. набрал кому-то, игриво косясь на чонгука. чон сглотнул. внизу живота потянуло. загорелось. он жадно ухватил чимина за запястье. поцеловать хотелось страшно. — это я, пап. я у соён, будем готовится к вступительным. останусь у неё ночевать, — чертовски убедительно защебетал чимин. — ты мне не доверяешь? могу дать трубку её маме, — пак улыбался во все тридцать два, гордясь невероятно своей блестящей ложью, а чонгук только и мог, что поражаться этому вруну и мотать головой, мол «ты чего, дурень, творишь, он ведь поймёт». — хорошо, буду днём. точно не дать трубку её маме? ладно, до завтра, — но на том конце, ничего не поняли. чимин вызов сбросил. просиял. — ты нарвёшься… — ухмыляясь, прошептал чонгук. — мне плевать, — но чимин заглушил слова поцелуем. мягким, влажным. отстранился, чтобы целиком охватить чонгуково лицо (чуть заспанное, помятое), пытливо посмотрел в глаза. выдержал паузу, будто насаживая на крючок. — чонгук, я хочу тебя.       у чимина были пухлые, нежные губы. солнечные зайчики прыгали по его загорелой коже, поджигая рассыпанные по лицу веснушки. чимин щурился от солнечного света, улыбался. ослепительно ярко. он стянул с чонгука футболку, нежно проводя руками по коже, оставляя пальцами за собой тёплую негу. каждое его касание чонгука грело, ласкало. он сжимал чиминовы бёдра, оставляя красные отметины на бронзовой коже. чонгуку иногда казалось, что он не достоин — касаться его, любить. что-то в чонгуке трепетало, когда он дотрагивался до него. но чимин в его руках расцветал, загорался, как самый прекрасный рассвет.       у чимина была мягкая плоть и нежные тихие стоны. чонгук входил медленно, жмурясь от невероятного давления, роняя хриплый стон, начинал аккуратно двигаться. жар поднимался по всему телу, кровь ударяла в голову. чонгук желал раствориться в теле чимина, сгореть в нём. чимин сдавленно постанывал, едва слышно просил на выдохе: «быстрее», руками хватаясь за чонгукову спину, на ходу целовал и хватал зубами кожу на шее, плечах. «глубже» — снова попросил чимин, потянувшись и уперевшись мокрым от пота лбом в лоб. и чонгук послушно вколачивался в податливое тело, до красных отметин стискивая пальцы на загорелой коже.

что-то каждый раз будоражило чонгука, что чимина он не достоин.

он невинен, юн, неиспорчен.

чимин — рассвет.

      чонгук не спал: считал минуты, уперевшись взглядом в потолок, и старался не разбудить чимина. укрыв бёдра одеялом, он тихо посапывал рядом. грудь его мерно вздымалась, губы были чуть приоткрыты. луна прочерчивала на обнажённом теле широкую полосу недвижимого света. чонгук посмотрел на часы: одиннадцать пятьдесят три. он ждал его. чонгук тихо встал, удостоверившись, что чимин спит и подошёл к компьютеру. убавив яркость на минимум, он открыл хорошо сокрытую на рабочем столе иконку.       кажется, день в этом городе не наступал никогда. чёрная дыра снова встретила джея вечной темнотой и холодом. бегло выкурив безвкусную сигарету, джей посмотрел в чернильное небо над головой и поразился мысли, что облака не прояснялись даже тогда, когда подсвечивались синевой последние этажи высотки. бескрайним подвалом они висели над головой, сворачивались тучами и сурово наблюдали за каждым. мёрзло не тело, мёрзла душа, которая в глубине находила то самое забытое тепло. чонгука ещё согревала тёплая постель и чиминовы прикосновения, а джей же заходил куда дальше — в пустоту, мрак и безвременье. как и указывал вилл, он прошёл в «небеса» через аварийный выход: сказав перед задним фасадом пароль «бабочка», он вошёл в открывшуюся в стене дверь и, пропетляв по коридору, попал прямо к сцене за кулисы. вилл уже был там, точно также, как и в прошлый раз: в своём сияющем, переливающемся точно тысячи лун костюме, он пел на вращающемся стенде, протягивая руки в зал. также тихо, чарующе и успокаивающе. пел он не долго: джей как раз пришёл к самому концу. зрители проводили вилла аплодисментами. — у тебя красивый голос, — сказал джей, как только вилл спустился к нему со сцены. чёрная повязка снова скрывала его глаза. все здесь почему-то закрывали лица чем-либо, это казалось джею, как минимум странным: каждый раз, придя он сюда, на него бездушно смотрели пустые, безликие, не взывая к эмоциям. он не мог их ни прочитать, ни осмыслить. он задавал вопросы, а на него лишь безбожно скалились из-под бледных масок-лиц. — я хочу отвести тебя кое-куда, — прошелестел блондин вместо приветствия. — знаешь, что такое чёрный пляж?       бездушно выводя губами, пока дым не заполнил лёгкие. он уже звал его туда однажды… — нет, — соврал джей. в искривлённой реальности сидя за экраном компьютера и дрожащей рукой держась за стул, он слышал раз, как вилл говорил об этом месте солу. с такой любовью он упоминал его, как о месте их спокойствия. их конца. сейчас вилл был возбуждён, воодушевлённ чем-то. несмотря на скрытые за повязкой глаза, джей чувствовал как на него поглощающе смотрят. он открывал в вилле новые эмоции, с интересом и придыханием наблюдал, как на чужом лице проявляются всполохи красок, как уголок рта, чуть дрогнув, потянулся к верху. — туда попадают после смерти, — по-прежнему тихо пояснил вилл. — чистилище? — джей вспомнил, как вэй-вэй говорил об этом месте, когда мэгг убила его персонажа. так вот, о чём говорил вилл солу на видеозаписи. — да. ты уже был там? — мне казалось, все стараются держаться оттуда подальше.       у вилла ни страха,       ни сомнения.       его влекло то, что других отталкивало. он стремился туда, откуда все пытались сбежать. — это мое любимое место, — второй уголок рта потянулся вверх. — хочешь пойти со мной?       и тянул за собой чонгука (а тот податливо, верно шёл следом).       джей зигзагом пробежался по чужому лицу, помедлил, немного сбитый с толку, но всё-таки решился озвучить сверлящую в голове мысль: — для этого нужно умереть? — да, — ответили без промедления. вилл достал из ниоткуда пистолет и, сведя курок, направил себе в висок. — следуй за мной, — джей ничего не успел сказать: он выстрелил. оглушающий звук заложил уши.       чонгук перед экраном дёрнулся, сердце неприятно сжалось, точно после разряд дефибриллятора. джей, шокированный, стоял неподвижно, лишь наблюдая, как тело парня мягко осело на землю. звук выстрела сразу же бесследно исчез в воздухе, испарился, но остался оглушающим звоном у него в ушах. джей перестал чувствовать землю под ногами, в глотке спёрло, как будто на кадык безжалостно надавливали пальцами. он сделал это… взял и выстрелил себе в голову без единой осечки. это было так… легко? вилл лежал на полу, раскинув руки в стороны, точно поломанные крылья бабочки. вид медленно растекающегося из-под его головы кроваво-алого пятна вызывал рвотный рефлекс, внутренний ужас. вилл не казался мёртвым — сладко уснувшим, не более. так сладко спят младенцы, когда чувствуют материнское тепло. тело его вдруг подсветилось едва заметным сиянием, и будто бы полупрозрачная субстанция отделилась от него и, пролетев чуть вверх, испарилась. джей видел это раньше, у того парня, которого пришлось убить ради клубной карты. поразмыслив тогда, джей подумал, что это душа отправляется на отведённое ей время в чистилище. скорее всего, так и было. джей забрал у вилла пистолет. ждать больше было нельзя. он позвал его сюда именно за этим, и наверняка, знал, что делает. это ведь не взаправду? джей закрыл глаза. он ведь ждёт его?… там? выстрел.       он почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев. ему не было больно или страшно. страх испарился сразу, стоило только свести курок. невесомость и лёгкость подхватили тело, как будто его поместили в жидкий азот. он умирает? в самом деле? он мёртв? нет, он ещё жив. глаза привыкли не сразу: по началу была только кромешная темнота, и отчётливо слышался шум воды. совсем рядом. волны как будто тихо шептали, заклинали и пели, вторя пению вилла на сцене. сначала джей не мог понять где он, сознание терялось в плотной беспросветной мгле, но вскоре он более уверенно почувствовал под собой почву, чувство невесомости исчезло, и глаза стали различать на воде струящийся лунный свет, похожий на пролитое на шёлк жидкое серебро. перед ним — чёрные, светящиеся извне воды, будто там, в глубине, было само их сердце. волны омывали чёрный бархатистый песок, который прощупывался под ступнями. — мне здесь лучше, — услышал вдруг джей совсем близко и, повернув голову, увидел сидящего рядом вилла. — я хотел бы остаться здесь навсегда, — он был совсем нагой, так же, как и джей. его белоснежная кожа была подобна морской пене. он смотрел вникуда, обняв руками колени, задумчиво глядел в чёрные воды. было в нём что-то трагичное, печальное. — солу тоже здесь нравилось. он хотел исчезнуть. мы решили сделать это вместе, — он говорил самозабвенно, продолжая отвечать на все сидевшие в голове у джея вопросы. — я должен был умереть с ним, но нас нашли двое ребят. поэтому я все ещё здесь.       потерянный. оставленный. будто брошенный в мире живых. глядя на вилла, джею стало невыносимо тоскливо: молодой человек казался совсем хрупким, замёрзшим, одиноким, будто брошенным и преданным на крайнем севере. джею нестерпимо захотелось его обнять. он хотел бы ему предложить свой покой, показать что можно жить иначе, что тот не один, но язык был прибит гвоздями к нёбу и страх показаться навязчивым бил тревогу. — ты сердишься? — лишь осторожно произнёс джей. — на кого? — блондин наконец посмотрел на него, оторвавшись от чёрного моря. — на тех, кто нашёл тебя.       вилл замолчал. джей не слышал стука своего сердца. здесь не было времени и пространства. только темнота и безвременье. он слышал шум бесконечных волн, который, кажется, был только у него в голове, и следил, как взгляд вилла проясняется и переходит к своим узловатым ступням. — да. мы не просили нас спасать, — он не звучал печально или расстеряно, злобно или рассерженно; его слова звучали уверенно, чуть укоризненно. джей на мгновение сконфузился — показалось, будто он знает. прекрасно всё знает. и сейчас должен был повернуться к нему и сказать: «я знаю, кто ты». но вилл на него даже не взглянул и продолжил: — недавно я снова видел того парня, он вертится вокруг меня. думаю, он влюбился. — почему ты так думаешь? — джей попытался скрыть рвущийся наружу интерес. это ведь не так. это должно быть не так. он сильно смутился, пальцы непроизвольно зарылись в песок. я не… — я вижу, как он на меня смотрит.       … влюбился.       джей тихо сглотнул, внутри всё затрепетало, будто маленькая белая птичка пыталась вырваться наружу в клетушке из рёбер. с надеждой: — он тебе нравится? — нет, — не задумываясь. джея обожгло разочарование: внутри потянуло от пустоты. — он слишком наивен.       наи-вен.       джей прикусил губу. слово горящей печатью зажглось в районе рёбер. вилл будто поставил клеймо на его трепещущей душе. наи-вен.       они слушали шум прибоя. убаюкивающе. умиротворяюще. джей начинал понимать, почему виллу здесь нравилось, почему он не бежал от этого места, как все остальные. тишина слушала, внимала. рассказывать всё бывает легко, когда тебя умеют слушать. джея больше не страшила эта темнота, наоборот — манила, успокаивала, давала выговориться. вилл молчал, и джею не хотелось его перебивать. волна омыла ступни. джей почувствовал приятную прохладу. вилл положил голову на его плечо. он больше не казался холодным и отстранённым, расслабился, наслаждался, будто всё это время был не в своём мире, инородном, отчуждающем, но теперь, очутившись здесь, успокоился. джею показалось, что вилл улыбается, он не мог сказать точно, черты его лица были не видны глазу, но что-то подсказывало ему именно это. — в следующий раз у меня получится, — прозвучало, как вызов. вызов пустоте. жизни. отчаянно, свободно, птицами слова улетели в пустоту. — хочешь сделать это снова? — прошептал джей. он будет готов спасти его в сотый, тысячный раз. — да, — заветно. одними губами.       «почему так?» — задал себе вопрос джей. когда он думал о том, почему виллу хотелось быстрее всё закончить, на ум приходило только одиночество и тоска. что так ранило его, что он так отчаянно рвался забыться? не находил себе места? как будто в нём, таком худом и хрупком, умещалось вселенское горе. как могло в нём храниться столько тоски? от чего он так отчаянно бежал на этот чёрный пляж? в вечную тишину и покой. будто никто в этой вселенной не смог бы понять, прочувствовать то, что чувствовал он. ни одно слово не смогло бы превратиться бы в пластырь, чтобы порез заклеить. на теории и советах всё легко, только на деле душа его ныла так, что даже в уши отдавало. — джей? — тихо произнёс вилл. — да? — что мне для тебя сделать? — вдруг задал он такой странный вопрос. — что ты имеешь в виду? — блондин поднял голову, чуть отстранился, джей непонимающе посмотрел в его лицо. — испытай меня. скажи, чего ты хочешь в реальной жизни, и я сделаю это. — в реальной жизни? — джея ужалила мысль: неужели он захотел встретиться? или узнать, кто он на самом деле? джей не хотел бы допустить этого так скоро, вилл вряд ли обрадуется узнав, что он… — первое, что приходит тебе на ум.       чёрные глаза напротив возбуждённо блестели, будто в них отражались крошечные луны. одна лишь мысль свербила его голову, жадно просясь вырваться наружу. дотронуться бы до него сейчас. джей боялся своих желаний, но это место будто заставляло его говорить откровенно: — поцелуй наивного парня. — что? — вилл прекрасно всё услышал, но удивлённо моргнул. — поцелуй и переспи с ним, — более увереннее произносит джей. вилл для уверенности прочитал по губам: — переспать с ним? — да, — джей услышал смешок. — это тебя возбуждает? — да, — джей боялся его реакции, опасался, что спугнёт или рассердит, но вилл повёл плечом, чуть клоня белую голову в бок: — хорошо, — будто это была формальная просьба, ничего не стоящий пустяк. — я сделаю это, — джей затрепетал от волнения. неужели это для него ничего не стоит? — а ты? что ты сделаешь ради меня? — что ты хочешь?       вилл придвинулся ближе, рукой прокапывая песок. придвинулся так близко, будто отрезал у джея все пути к отступлению, но держал его лицо в поле зрения. вилл будто хотел видеть его эмоции, наблюдать за карнавалом на его лице. ему нравилось: смущать, возбуждать. он клонит голову в бок. что чувствуют космонавты, когда у них отрывается трос в открытом космосе? — у тебя есть девушка или невеста? — нет, — чуть замялся джей. — я женат. — ты её любишь? — почему ты спрашиваешь? — вилл интересовался так, будто всё это имело какой-то смысл, но джей абсолютно не понимал, к чему он клонит. — не понимаешь? — догадался вилл, ухмыльнулся так, что у джея поползи мурашки. — нет. — причини ей боль, — ответить было нечего: слова застряли в глотке, приходилось только судорожно бегать глазами по абсолютно обесцвеченному лицу напротив. — ты потрясён? — лицо это исказилось улыбкой. абсолютно нечитаемой. одновременно довольной, ребяческой, как оно обычно бывает у чимина, но в тоже время звериной, пугающей. — ты это сделаешь. для меня.       ледяные пальцы оставляли вмятины на коленных чашечках, чонгук крепко сжимал колени, обхватив их руками. он сидел на диване в гостиной и снова пересматривала ту видеозапись. чонгук часто делал это в последнее время: пытался прочитать её заново, поймать неуловимое, найти скрытый смысл. список его вопросов пополнялся, а список ответов тем временем сокращался, пока не оказался совсем пустым. таким же пустым после разговора на чёрном пляже чонгук чувствовал себя сейчас. это было неправильно, слишком неправильно. он всегда ощущал себя другим, потерянным, но никогда — опустошённым. возможно, он так часто действовал на автопилоте, что забыл, как это… чувствовать. теперь его эмоции превратились в товарный поезд, который направлялся прямо на него. он волновался, что если не найдёт способ остановить или запрыгнуть на него, то просто погибнет. тэхён не оставлял его: бесконтрольно навязчиво лез в голову, точно злокачественная опухоль, заставляя каждый раз думать о себе. и каждый раз чонгук видел в нём что-то большее: от первой фотографии в телефоне в руках чимина до глаз в телевизоре напротив — ким тэхён, парень, по непонятным причинам решивший покончить с собой, превратился в идею-фикс. чонгук снова ловил этот взгляд, переходящий от безумия к горечи сожаления, снова и снова наблюдал, как тэхён остервенело пилил свои кроссовки, потом, будто вспомнив что-то, заражался безумием, смеялся, догрызая таблетки. его стеклянные глаза отчаянно старались сосредоточиться в мире, где он физически существовал, но мысли его отнюдь были не здесь. мир, в котором он по-настоящему жил — он выдумал сам.       зачем тэхён это делал? зачем поставил камеру? для чего? кто должен был просмотреть это? кому было посвящено это сообщение? со временем чонгук пришёл к мысли, что он смотрел не в камеру, не в своё отражение — он смотрел конкретно на кого-то. кого он представлял за экраном? что он, чёрт возьми, видел?       «могу ли я спасти тебя?» — терзался сомнениями чонгук. в силах ли он был сделать это? вытащить незнакомца из небытия, прячущегося от внешнего мира в виртуальной реальности, если этого не может сделать даже собственный брат, который так рьяно заботится о нём? в силах ли чонгук заставить кого-то жить?       гук услышал, как скрипнула половица и успел выключить телевизор до того, как бледная тень чимина появилась в проёме. — пойдём спать?       чонгук обернулся: заспанный, чуть помятый, он тёр ладонью лицо. но даже в таком виде он казался чонгуку живым.              чонгук мыл чимину голову, запуская руки в густую копну волос. воздушная пена застревала в кудрях, обволакивала, надувалась, точно пузырь. утреннее солнце било в окно, приятно грело спину, пуская солнечных зайчиков по кафельной плитке. в обед они с чимином собирались пойти на пляж, пак отказался брать с собой хосока с ёнджуном и гордо обьявил этот поход «семейным». — хочешь возьмём с собой твоего брата? — предложил чонгук, сгребая пенистыми руками чиминовы волосы. — да, он всё время о тебе спрашивает, — сольхи чудесный мальчишка лет шести. смышлёный малый. уменьшенная копия чимин, с такой же россыпью веснушек по всему лицу и волосами-одуванчиками.       чонгук улыбнулся и окатил чимина по шею водой с душа. «холодная!» — крикнул тот и вырвал шланг у чонгука из рук. окатил в ответ так, что чон вжался спиной в прохладную кафельную плитку. они дурачились, боролись, обрызгивая друг друга прохладными струями с ног до головы. чимин смеялся, как весенний колокольчик — легко и звонко. за смехом и шумом воды чонгук каким-то чудом умудрился услышать дверной звонок. вытираясь полотенцем, он побежал босиком в прихожую, пытаясь не поскользнуться. «вот же маленький засранец,» — думал он, улыбаясь. чонгук открыл дверь и замер с полотенцем в руках. — привет.       капли упали на пол, намочили ступню. — … здравствуй.       замерев, чонгук смотрел на стоящего на пороге тэхёна. льняной пляжный мешок перекинутый через плечо, тощие колени, торчащие из-под свободных шорт, лёгкие вьющиеся кудри и едва заметная улыбка. он занёс с собой лёгкий ветерок, проникнувший в нагревшуюся квартиру. тэхён смотрел на него в упор, не заводя глаз за спину, будто его абсолютно не интересовало, что у него там происходит, где он живёт и ночует. его взгляд был устремлён в чонгука. — не хочешь пойти со мной поплавать? — эм… — гук ещё не успел привыкнуть к тонкому силуэту у себя в дверях, казавшемуся ночным наваждением. ему потребовалась пара секунд, чтобы собрать разбежавшиеся мысли, почесать затылок, непроизвольно покоситься в сторону ванны и неуверенно протянуть: — вообще-то, я не один… — жаль, — если бы голос имел цвет, этот был бы тёмно-вишнёвым. — знаешь, где залив падающих камней? — да, — он был красивым, спокойным, бархатным и одновременно печальным. в нём не было лишних шумов и всполохов интонаций. — я буду там, если передумаешь, — он ласкал чонгука, пленил, перекрывал доступ мыслей к мозгу. соображало туго. дышалось ещё тяжелей. — хорошо.       вилл исчез на лестнице также неожиданно, как и появился, оставив за собой флёр ванильно-табачного парфюма и абсолютно растерявшегося чонгука, который застыл в дверном проёме, сжимал пальцами полотенце и внимательно слушал звук уходящих шагов. он не знал, сколько это длилось. может быть совсем недолго шаги звучали в его голове, эхом доносились с самого низа — клац-клац, клац-клац, но голос чимина ввёл его обратно в реальность: — кто приходил? — пак стоял в проходе позади чонгука. уже сухой и переодетый. — сосед, — как ни в чём не бывало повёл плечом чонгук, сгоняя наваждение и поворачиваясь к паку. — ничего такого.       на пляже было шумно и знойно. обеденное солнце нещадно пекло целый час. сольхи второй раз побежал к лотку с мороженым. «чимин!» — радостно крикнул мальчик, махая брату рукой, ярко красная панамка забавно накренилась в бок. чонгук сидел с чимином на разложенном полотенце у воды. чон теребил камушек гальки, голову жутко пекло, стискивало стальным обручем череп, давило на затылок. кругом кричали дети, чайки, назойливо лезли в больную голову шлёпанье босых ног и твёрдая береговая галька. хотелось, чтобы всё стихло. раз: и смолкло, исчезло, померкло. чонгуку почему-то стало здесь неуютно, некомфортно. внутри что-то подвзвинчивалось, подкручивалось и закипало. быть может резкая смена настроения была из-за жары, может из-за несмолкаемого шума. должен ли он быть здесь? действительно ли хочет сидеть на этом бесконечном пляже, привычном, приевшемся, кричащим, как адский котёл? всё это чонгуку не нравилось. он не мог отделаться от ночного наваждения, которое усиленно не пускало его в дневную реальность. вилл что-то в нём перекрыл. точно включил иной рубильник. что-то в чонгуке оборвалось, поломалось. или наоборот? всё это теперь показалось ему бессмысленным, блеклым по сравнению с тем, что он чувствовал тогда, на чёрном пляже. там было спокойно и умиротворённо. зачем ему нужна эта наигранная, фальшивая суета, через которую он проходит каждый чёртов день? — чимин, — позвал чонгук, хмурясь от палящего солнца. пак повернул круглое загорелое лицо. — что бы ты сделал, чтобы причинить другому человеку боль? — что ты имеешь ввиду? — парень непонимающе поморщился. — если бы ты хотел сделать больно своему брату, — перефразирует чонгук, дробя каждое слово. — что бы ты сделал? — я никогда не обижу своего брата. что за вопрос? — тебе никогда не хотелось причинить больно тому, кого любишь? — голос чонгука взлетел по нарастающей. что непонятного он говорит? — нет, — чимин искренне удивлён. — неужели никогда не думал об этом? — требовательно пилит чонгук, сбивая пака настойчивым шквалом. — нет, никогда, — у чимина самая неподдельная реакция: он округляет глаза и рассыпается на золотые пляжные песчинки. чонгук бросает камушек вводу. он грубо плюхается, пуская брызги. вот же дурость. — в этом твоя проблема, — чонгук не смотрит в это лицо, сторонится, обходит, сверлит чаек, летящих вдалеке. чимин замирает рядом, хлопая глазами. — моя проблема? — тихо переспрашивает он. — ты наивный, — бубнит чонгук, но чимин его прекрасно слышит. — по-твоему, это наивно — не делать другому зла? — произносит так искренне, укоризненно даже как-то, что у чонгука зубы сжимаются.       чон молчал. наверное, он зря затеял этот разговор. а может чимин действительно ни черта не понимает. и почему они вообще здесь сидят? на этом адском пекле, что так погано терзало голову. что-то назойливо шептало чонгуку в ухо, что здесь его быть не должно. не сейчас и не с ним — чимин почему-то показался ему жутко простодушным, непонимающим, недоросшим. наивным. глупый маленький чимин. конечно, у него ведь никогда не было проблем. он не поймёт, просто не может понять. золотой, обожаемый родителями, не знающий забот. какие у него могут быть проблемы? только окончил школу, целыми днями греется на пляже, хохочет и дурачиться. ребёнок. чонгуку ясно, что он не имеет ни малейшего понятия о том, какой непростой может быть чужая жизнь. и всё это несущественно по сравнению с тем, что чувствует он… — думаешь ты такой правильный, безупречный? — чонгука голос засипел, надломился. — но ты просто наивный. — остервенело выпалил он. разозлился почему-то. — и скучный, — пробурчал уже на выдохе, поднимаясь на ноги, пока чимин ошарашено смотрел на него, не зная, что сказать. чон в порыве неожиданно накатившего раздражения схватил рюкзак и ушёл, оставив чимина сидеть на разложенном для двоих полотенце. чимин немо созерцал место, где только что стоял чонгук. теперь же там пустота и отпечатки ступней на покрывале. — куда ушёл чонгук-и? — спросил только подбежавший сольхи, доедая потёкшее по руке мороженное. чимин, долго кусающий губу, крепко обнял брата и притянул к себе. — мне больно, — пискнул ребёнок. чимин одёрнулся, виновато проскуля: — прости меня.       чонгук брёл по прибрежной тропинке, переступая через вереск и камни. кругом трещали цикады, чёрные бабочки садились прямо на ноги. он уходил от пляжной шума и июльского зноя. берег заворачивался за горный хребет, не пропускающий ветер, но к вечеру жара потихоньку начинала спадать. чонгук не пытался анализировать произошедшее на пляже. возможно он погорячился, возможно немного злился (на чимина или себя, не важно…), а может и вовсе зря обидел его. жадное стремление угодить виллу перерастало в нечто большее... стирало границы разумного, допустимого. зачем он пытался ему понравиться? ради чего? может всё это бессмысленно? чонгук ведь его совсем не знал… глупости. чимину просто надо открыть глаза. и перестать смотреть на мир через призму своей беззаботной юности. подуется и всё наладиться, обойдётся. возможно чон заедет к нему вечером, завтра или на выходных. чонгук шлёпает кофтой по спине, отгоняя назойливого шмеля. он просто хотел помочь ему.       быть опорой.       поддержкой.       спутником.       может это было тэхёну не нужно.       может это было много.       а может в этом и был весь смысл? помочь тому, кто о помощи не просит или просто боится сказать. возможно тэхён сам не понимает, что падает беспросветную бездну? чонгук не может этого позволить. он никогда не отпустит его, как бы тот не просил.       издалека вдруг послышались крики: на прибрежных камнях кто-то прыгал в лазурную воду. чонгук сразу узнал знакомые голоса: — … тэхён, иди к нам! ты идёшь? — нет, — ответили с берега. чонгук ускорил шаг.       он аккуратно спустился по валунам на маленький каменистый пляж, расположенный в укромной северной бухте. здесь никогда не бывало людей: ни криков детей, ни будничного пляжного шума, потому как пляж был малоизвестен и не удобен для отдыха, в отличии от их привычного — песчаного, широкого, с удобными лежаками и пирсом. изредка тут можно было встретить стайки отчаявшихся подростков, дурачащихся и прыгающих со скал. тэхён сидел на большом валуне и смотрел на переливающуюся на солнце водную рябь. шлёпанцы стояли рядом. услышав шаги, он тут же обернулся, будто ждал чьего-то прихода. столкнувшись взглядом с чонгуком, лицо его просияло и озарилось неподдельной улыбкой, чонгуку показалось, шире привычной. — наконец-то ты пришёл, — со всем откровением выдохнул тэхён. гук в ответ скромно улыбнулся, смущённо отводя глаза. все подсознательные опасения и угрызения совести тут же ушли на второй план, расселялись, забылись. остались только он и солнечные лучи прыгающие по его лицу. чонгук был благодарен подаренной ему улыбке — на редкость искренней и мягкой. «я ведь обещал», — хотел бы сказать чонгук, но молча скинул рюкзак на землю, чувствуя телом, каждой своей клеткой, как тэхён внимательно наблюдает за каждым его движением. чонгук бы и сам просиял: «я ведь выполнил твою просьбу». дважды. «ты ведь оценил бы? зная, кто я на самом деле». — а где чимин? — спросил ёнджун, вылезая из воды и беря с камня полотенце. — ему надо присмотреть за братом, — ответил чонгук максимально нейтрально. он заметил, как тэхён пытливо посмотрел на него в этот момент и, только встретившись взглядом, отвернулся к морю, попытавшись скрыть свой интерес. про чимина он слышал уже дважды и каждый раз имя его было связано с чонгуком. — и что — он не придёт к нам потом? — не успокаивался ёнджун. чонгук трижды проклял его со своей природной проницательностью. отбив своим взглядом укоризненный ёнджунов, угрюмо мотнул головой. он не хотел говорить про чимина при тэхёне. не хотел, чтобы его имя фонило, когда был рядом с ним. оно мешалось, смущало и отвлекало. между ними не должно было быть никаких барьеров. не сейчас. и чонгук на всё ради это пошёл бы. даже оставив чимина одного. — эй! мы собирались поехать в бар к вонхо, — крикнул с воды хосок. — ты ведь поедешь? — тихо произнёс тэхён, и чонгук упёрся в его пытливый взгляд. чонгук увидел в его глазах выдуманную им самим же надежду.       нет. он не может оставить его одного. — да.       закат окрашивал шоссе тёмно-розовыми кисельными оттенками. чонгук ехал по трассе следом за красным пежо. светлая тэхёнова голова на заднем сиденье была ему ориентиром. парень то и дело оборачивался, глядя на чонгука, улыбался ему, махал рукой. чонгук нетерпеливо подкручивал ручку газа. чонгуку хотелось провести с тэхёном время, узнать его ближе, привлечь к себе внимание. одна только мысль, что он может оказаться с ним в одном пространстве и времени кружила ему голову. тэхён дурманил его. он трепетал от предвкушения вечера, всё в нём содрогалось от возбуждающего желания. вилл ведь обещал ему… и неважно, что это обещание было дано джею, что тэхён не знал, кто он на самом деле. а сам же чонгук превратился в разменную монету между кимом и самим же собой. временами чонгук думал о том, что зря оставил чимина на пляже. раскрасневшееся лицо молодого человека вызывало в нём чувство вины, но эти мысли рассеивались вместе с заходящими лучами солнца, стоило только тэхёну, ехавшему впереди, повернуть голову. он ведь сделал так, как тот просил?…              тэхён медленно бродил коктейльной трубочной в стакане. чонгук наблюдал, как рука его изящно покоилась под подбородком, но блуждающий взгляд, отстранённо вгрызался в неспокойное море за верандой. сегодня он был менее разговорчив, чем обычно. о чём он постоянно думал? светящиеся фонарики, обрамляющие навес бара, тёплый свет и тихий шум океана создавали невероятно приятную, интимную атмосферу. для чонгука, но не для него. мыслями он вечно был где-то. гук хотел бы забраться к нему в голову, понять, о чём он думает, что тревожит его. но это было практически невозможно — вилл открывался только в «дыре», на чёрном пляже. тихо, совсем не назойливо играла гитара, где-то позади подпевал музыкант, перебирая струнами старую знакомую мелодию. хосок с ёнджуном зацепились со старыми знакомыми, их отдалённый смех у входа в бар эхом доносился до чонгука. с тэхёном они перекинулись парой слов, и теперь чон не знал, как подступиться к нему. сидеть с ним рядом в баре было так непривычно. это было чем-то новым по ощущениям, почти беспомощным.       тэхён был другим. не похожим на них. ни на чимина, ни на хосока или ёнджуна, и, тем более, самого чонгука. его в нём манило то, что ему самому совсем не было знакомо — неправильность, бунт, свобода. тэхён, как кривая на идеальном чертёже, как чёрный блик на белом холсте. он был потрясающе красив, но не умещался в рамки этой предельно банальной реальности и чонгуковой фантазии, слишком опосредованной для него самого.       тэхён был из тех, кто не знал меры, играл словами, менял эмоции на лице за секунду (всё это маски). он был незнакомцем. не в том самом обычном понимании, он была незнакомцем лишь для чонгука.       тэхён, вдруг, встал и, выйдя из-за стойки, направился к выходу на пляж, оставив заместо себя полупустой стакан с напитком. чонгук, опешивши, проводил его взглядом и, спохватившись, направился за ним, оставив за стойкой все личные вещи. лавируя меж столиков, чонгук попытался окликнуть кима: — постой, куда ты? — к морю, — бросили в ответ кратко. чонгук замер на краю веранды, смотря, как тэхён, взяв в руки шлёпанцы, босой пошёл по песку, направляясь к каменистому берегу пляжа. чонгук замер, глядя, как ветер подхватил тэхёнову полупрозрачную рубашку и затрепал белёсые кудри. будто здоровался. — пойдём! — крикнул вдруг ким, даже не обернувшись к чонгуку. — я покажу тебе кое-что.       чон пришёл в себя, спрыгнул на песок, следуя за тэхёном. ким уже настырно шёл по скользким камням, и гук вздрагивал на каждом его движении, готовясь подхватить в любой момент. ветер усиливался, у воды чувствовался гораздо сильнее, гнал в лицо чёлку, кусался, царапался. отойдя от бара стала непривычно темно, будто они вышли за границы какого-то мира и погрузились во мрак иного. лишь слабый свет от фонариков подсказывал им путь, бликами отражаясь в воде и гладкой поверхности камней. тэхён наконец остановился на покатом валуне у самой воды. ветер прибивал к ногам холодные волны, что брызгами кусали ноги по колени. тэхёна, казалось, это ничуть не смущало: он всматривался в океан, чуть щурясь, остервенело, жадно, будто пытаясь там что-то разглядеть. ему определённо нравилось это, он поддавался ветру, трепавшему его кудри, в отличие от чонгука, который пытался укрыться от порывов в казавшейся теперь слишком тонкой толстовке. чонгук даже на время забыл о тэхёновой красоте, стараясь не соскользнуть с мокрого камня в воду. гук остановился рядом, примостившими с правого бока. снова замолчали. — тебе никогда не хотелось искупаться ночью? — безадресно спросил тэхён. он так часто задавал отвлечённые вопросы, думая о чём-то своём. чонгуку показалось, что он хотел сказать вовсе не это, долго подбирал слова, чонгук повёл плечом, складывая руки на груди. — я люблю приезжать на пляж вечером и смотреть на море. — смотреть на море со стороны и плыть в нём — это совсем не одно и то же, — тэхён легко улыбнулся и наконец посмотрел на чонгука, признавая его присутствие в своём мире.       он зацепился за гука взглядом, хотел будто что-то сказать, мысли крутились в его голове. смотрел так пытливо, лукаво, чонгук даже рот приоткрыл, смутился, как мальчишка, но тэхён вдруг отвернулся и… шагнул. чонгук успел только охнуть, инстинктивно протянуть руку, пальцами ловя воздух. тэхён нырнул. ветер поднял брызги, бросив чонгук в лицо, и он только и успел заметить, как ким провалился в чёрную бездну. чонгук от ужаса не помнил, как прыгнул следом. ноги чуть чиркнули дно, мёрзлая вода тут же сковала тело, обожгла лицо, забилась больно в нос и рот. от адреналина и паники не помнил, как быстро нащупал чужую руку, схватил мёртвой хваткой и рывком, таким сильным, что зашлось сердце, вынырнул на поверхность, забив ногами.       чонгук тяжело дышал, держась над водой, громко отплёвывая воду. капли склеили ресницы так, что он с трудом смог различить перед собой держащегося на поверхности тэхёна. он откашливался, в хриплом смехе, скаля белёсые зубы. чонгук еле мог дыхание перевести, сердце стучалось бешено, носоглотка болела от потока воды, но руки тэхёновой он так и не отпускал. — ты испугал меня! — остервенело крикнул чон хриплым голосом. воды снова глотнул. злобно выплюнул. — безумец! зачем?! — какого чёрта он веселился, когда чонгук чуть не умер от страха? его нутро злилось, бурлило при виде забавляющегося тэхёна, который, казалось, не испугался ни чуть. его дерзость, безрассудство, непослушание заставляли руки сжиматься в кулаки. он не хотел его бить, ни за что на свете, но его свободный дух чонгука опережал и поражал. — зачем, а?! — тэхён посмотрел в испуганные округлившиеся глаза чонгука.       и засмеялся. пугающе громко, заливисто и безбожно. эхом он разносился по побережью, сковав чонгука от леденящего ужаса: в безостановочном смехе этом слышались безграничное бессилие, боль. тэхён смеялся и не мог остановиться.