Искренности

      Понедельник в ZIMALETTO не наступает — он просачивается. Он входит в лифты вместе с запахом утреннего перегара, парфюма и  табака, оседает пылью на воротничках клерков и заставляет кофе в пластиковых стаканчиках казаться на вкус как подслащенная горечь неизбежного. Если следовать инструкциям по проживанию этого дня, нужно делать вид, что мир всё еще стоит на месте, хотя все шестеренки уже давно крутятся в обратную сторону. Стены офиса, эти стеклянные лабиринты, в понедельник утром напоминают гигантские аквариумы: люди плавают внутри, беззвучно открывая рты, пока за ними наблюдает невидимый глаз того, кто держит сачок.       Андрей сидел за столом, барабаня пальцами по столешнице. Катя стояла у окна, пытаясь сосредоточиться на графике встреч, но цифры расплывались.       Дверь распахнулась без предупреждения. В кабинет ввалился Коля Зорькин — взъерошенный, с красными глазами и видом человека, который только что видел привидение в коде.       — Слушайте, я вообще не спал, — выдохнул он, хлопая ноутбуком по столу Андрея. — доброе утро! Там в субботу такое началось... В общем, кто-то пытался вскрыть наши старые архивы.       Андрей перестал стучать пальцами.       — И что? Получилось?       — Нет, я отсек. Но дело не в этом. Знаете, какой пароль они вводили? Старый, личный код вашего отца, Андрей Павлович. Тот самый, который он использовал еще года до две тысячи третьего.       Андрей медленно откинулся на спинку кресла. Лицо его побледнело.       — Николай, подождите. Какой еще пароль? Отец его сто лет назад сменил. Его вообще никто знать не должен, кроме него самого. Ну, может, еще мама знала.       — Вот именно, — Коля поправил очки. — Это не просто хакеры. Это кто-то, кто сидел с вами за одним столом. Кто-то очень близкий. Он вводил его так уверенно, будто вчера сам его и придумал.       Андрей потер лицо руками.       — Значит, этот гад…       Катя подошла к столу и молча положила перед Андреем ту самую пожелтевшую фотографию, которую они с Сашей нашли в квартире.       — Андрей, посмотри. Пикник, май 2003 года. За неделю до аварии. И вот там, за деревьями — красная машина.       Андрей прищурился, разглядывая снимок.       — Борис Раез? — он удивленно поднял брови. — Дядя Боря? Да ладно.       — Ты его хорошо знаешь? — быстро спросила Катя.       — Ну как «хорошо»... — Андрей пожал плечами. — Он нам всю фурнитуру поставлял — пуговицы, молнии, заклепки. Сто лет с нами работали. Отец с ним дружил, они часто коньяк пили у нас дома. Он такой... вежливый всегда, тихий. Три года назад вдруг пришел, сказал, что закрывает это направление, уходит в другой бизнес. Контракты расторг. Отец тогда еще расстроился, говорил, что Борис надежный мужик, жалко терять такого партнера.       — Фурнитура... — Катя задумчиво прикусила губу. — Пуговицы и заклепки. Мелочи, на которых всё держится.       — Да он почти не имеет отношения к ZIMALETTO сейчас, — продолжал Андрей, возвращая фото Кате. — Обычный бизнесмен средней руки. Всегда был где-то на периферии, заходил поздравить с праздниками, дарил Марго цветы. Если это он — то это вообще бред какой-то. Зачем ему это всё?       — Кира в бреду постоянно повторяет про красную машину и зажигалку, — ответила Катя. — И на фото он с этой машиной. Слишком много совпадений для «просто старого друга».       Андрей тяжело вздохнул и захлопнул папку с планом на день.       — Ладно. Я попробую у отца аккуратно выведать, почему Раез на самом деле ушел три года назад. Может, там какая-то ссора была, о которой мне не сказали.       Он посмотрел на часы и встал, поправляя пиджак.       — Пошли на совещание. Надо делать вид, что мы всё еще успешная компания, а не тонущий корабль. Николай, продолжайте копать, откуда лезли, но после совещания. А сейчас за мной. Попробуем не потонуть раньше времени. ***       В конференц-зале ZIMALETTO на какое-то время воцарилась иная реальность. Здесь, за массивным стеклянным столом, понедельник перестал быть вязким болотом и превратился в искрящийся поток творческой энергии. Солнечный свет, пробивающийся сквозь панорамные окна, дробился на сотни бликов в хрустальных графинах, а разложенные повсюду эскизы Милко создавали ощущение праздника, который вот-вот наступит, несмотря ни на что.       Юлиана Виноградова сидела во главе стола, закинув ногу на ногу. Её верный зонтик-трость, с которым она никогда не расставалась, прислонился к краю стола, как молчаливый страж её безупречного стиля. Юлиана смеялась — легко, заразительно, — и этот смех выветривал из углов зала остатки утреннего напряжения. Она была тем самым редким профессионалом, который умел превращать сложнейшую логистику в увлекательную игру.       — Мальчики, девочки, — Юлиана лучезарно улыбнулась, обводя взглядом присутствующих, — наш показ должен стать не просто событием, а культурным шоком. Мы не просто продаем одежду, мы продаем мечту о возрождении.       Андрей, заметно расслабившись под влиянием её энергии, кивнул. Роман рядом с ним уже делал какие-то пометки, его обычная ироничная маска сменилась выражением деловой сосредоточенности.       — Итак, по сценарию, — продолжала Юлиана, — кульминация прохода моделей пойдет под живое выступление Юлии Савичевой. Это добавит драйва и искренности. Милко, ты как?       Милко, до этого картинно вздыхавший над образцами ткани, вдруг оживился.       — ЮлЕчка — это ангел! — воскликнул он, взмахнув руками. — Я уже вижу её в этом! Я приготовил для неё наряд, который нАзову «Открытое сердце». Это будет манифест чистоты и силы! Но, Андрюша, — он строго взглянул на Жданова, — она должна приехать сама. Никаких «передайте мерки по телефону». Я должен чувствОвать её ауру, чтобы ткань запела вместе с ней!       — Мы всё организуем, Милко, — успокоила его Амура. Она, временно взявшая на себя обязанности Киры, выглядела на удивление органично. Её блокнот был исписан четкими пунктами. — Связь с её агентом налажена, Юлия в восторге от идеи и обещала быть у нас на примерку в среду.       Катя, сидевшая по правую руку от Андрея, была полностью погружена в работу. Перед ней лежал распечатанный текст песни и график выходов.       — Если мы пускаем Юлю на финал, — деловито проговорила она, — то тайминг музыки должен быть выверен до секунды. Каждая модель должна сделать поворот на определенном бите, чтобы к припеву на подиуме была уже вся коллекция. Я сейчас расписываю поминутный план переходов.       Коля Зорькин, сидевший на месте покойного Ветрова, сосредоточенно щелкал калькулятором. Перед ним на ноутбуке была открыта огромная таблица.       — Пока вы думаете о битах, я думаю о рублях, — вставил он, не поднимая глаз от экрана. — Я подготовил предварительную смету расходов на звук, свет и гонорары. Если мы немного оптимизируем затраты на декорации, то впишемся в бюджет без потерь для качества.       — Золотые слова, Коленька! — подмигнула ему Юлиана. — Экономика должна быть экономной, но выглядеть на миллион.       На мгновение Андрей поймал взгляд Кати — теплый, благодарный. На этом совещании они все — и Коля, и Амура, и даже Милко — стали чем-то большим, чем просто сотрудниками. Они были командой, которая строила мост над пропастью. Ужас последних дней — авария Киры, смерть Ветрова, тени прошлого — всё это отступило, вытесненное чистым азартом созидания. На этот час ZIMALETTO снова стала тем, чем была рождена быть: империей красоты и успеха, а не полем битвы.       — Ну что ж, — подытожил Андрей, и в его голосе впервые за утро зазвучала настоящая, живая уверенность. — План отличный. Юлиана, спасибо за драйв. Милко — ждем твое «Открытое сердце». Работаем ***       Склиф — это белое пространство, где время завязывается узлом, а потом медленно распутывается, нитка за ниткой. Здесь тишина имеет особый вес; она ложится на плечи, как тяжелое ватное одеяло. Солнечный луч, пробравшийся сквозь жалюзи, дробится на тысячи мелких пылинок, которые танцуют свой бесконечный танец в полосе света, совершенно не заботясь о том, что происходит в мире живых и полуживых. Палата кажется огромным белым кораблем, застрявшим в ледяном штиле, где каждый скрип половицы под ногами медсестры звучит как выстрел в пустоту.       Кира открыла глаза. Потолок был безупречно белым — чистый лист, на котором еще ничего не написано. Она попыталась пошевелиться, и тело отозвалось тупой, тягучей болью, напоминающей о том, что она всё еще здесь, в этой плотной оболочке из костей и кожи.       Рядом, в глубоком кожаном кресле, сидел Павел Олегович. Он выглядел так, будто сам был частью этого интерьера — спокойный, монументальный, с книгой на коленях, которую он не читал. Его присутствие наполняло палату ощущением твердой почвы под ногами. Услышав её прерывистый вздох, он отложил книгу и подался вперед.       — Проснулась, девочка? — его голос был тихим, как шелест страниц.       Кира с трудом сглотнула. Во рту было сухо, как в пустыне.       — Пить… — прохрипела она.       Павел Олегович аккуратно поднес к её губам стакан с водой и трубочкой. Кира сделала несколько глотков, и мир вокруг начал обретать более четкие контуры.       — Вы... здесь? Где Саша? Где Маргарита?       — А где мне ещё быть? Саша на работе. А Марго я отправил домой. Ей нужно было поспать и привести себя в порядок. Она скоро вернется, — он мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — Как ты себя чувствуешь, Кирюша?       Кира закрыла глаза, пытаясь собрать осколки памяти. — Как будто по мне проехал грузовик. Что случилось? Я… я помню только свет фар. И всё.       — Ты врезалась в столб, — просто ответил Павел. — Машина вдребезги, а ты, слава богу, жива. Врачи говорят, родилась в рубашке.       Кира нахмурилась. В голове всплывали какие-то обрывки, тени, звуки.       Павел Олегович вздохнул и на мгновение отвел взгляд. Он взял её руку — холодную, почти прозрачную — в свои теплые ладони.       — Знаешь, Кира… когда мы приехали сюда, врачи сказали, что в крови у тебя нашли много алкоголя. Слишком много для того, чтобы просто «расслабиться».       Кира почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна стыда. Она отвела глаза в сторону, рассматривая пылинки в солнечном луче. Ей хотелось сжаться, исчезнуть в этой белизне простыней.       — Мне так стыдно… — прошептала она. — Павел Олегович, я не хотела. Просто всё навалилось. Андрей, это расследование, эти тайны… я просто хотела, чтобы всё замолчало. Хотя бы на час.       Павел сжал её пальцы, не давая ей уйти в себя. Его голос оставался ровным и ласковым, но в нем чувствовалась сталь опыта.       — Кирюша, послушай меня. Жизнь — это очень странная штука. Она похожа на игру в классики: иногда ты прыгаешь удачно, а иногда попадаешь на черту. Но алкоголь… он не стирает черты. Он просто делает так, что ты перестаешь их видеть, пока не врежешься в стену. Ты молодая, красивая, умная. У тебя есть мы. Зачем тебе этот суррогат реальности?       — Я запуталась, — всхлипнула она, и первая слеза скатилась по её щеке. — Мне казалось, что я всё контролирую...       — Контроль — это иллюзия, которой мы все тешим себя в ZIMALETTO, — Павел Олегович чуть усмехнулся, и эта горькая усмешка была самым честным, что Кира видела за последнее время. — На самом деле мы контролируем только то, как мы встречаем удары судьбы. И ты сейчас получила очень сильный урок. Но ты жива. А это значит, что у тебя есть шанс всё переиграть. Без бутылки в бардачке. Обещаешь мне подумать об этом?       Кира посмотрела на него сквозь слезы. В его взгляде не было осуждения — только бесконечная, мудрая печаль человека, который видел слишком много крушений.       — Спасибо, — тихо сказала она. — И простите меня. Я… я постараюсь. Правда.       — Вот и хорошо, — Павел Олегович погладил её по руке. — Отдыхай. Сейчас это самое главное. А со всем остальным мы разберемся. Мы же семья. Закрывай глаза, девочка, я тебе почитаю.       Кира закрыла глаза, и на этот раз тьма была не пугающей, а тихой и лечебной. Где-то на краю сознания всё еще витала тень красной машины, но она была слишком слабой, чтобы пробиться сквозь тяжелый, спокойный голос Павла Олеговича. ***       Офис Александра на государственной службе — это геометрия, возведенная в абсолют. Здесь мир расчерчен на квадраты кабинетов и параллельные линии коридоров, по которым люди ходят так, словно боятся задеть невидимые струны власти. Папки с делами громоздятся на столе, как серые скалы, похоронившие под собой живое время. В этом пространстве даже солнечный свет кажется отфильтрованным через цензуру, а тишина заполнена сухим шелестом бумаги — звуком, которым дышит государственная машина. Александр сидел в самом центре этого лабиринта, зажатый между долгом и тревогой, и его взгляд то и дело соскальзывал с официальных шрифтов на телефон, лежащий на краю стола.       Когда телефон наконец завибрировал, нарушая стерильную тишину, Александр схватил его прежде, чем раздался первый гудок.       — Слушаю, — коротко бросил он в трубку.       — Саша, это я, — раздался спокойный, глубокий голос Павла Олеговича. — Хорошие новости. Кира пришла в себя.       Александр почувствовал, как невидимые тиски, сжимавшие его грудь последние двое суток, внезапно лопнули. Он закрыл глаза, прижимая трубку к уху.       — Она… она в порядке? Она понимает, где она?       — Да, мы только что поговорили. Она слаба, конечно, и ей очень стыдно за всё это, но сознание чистое. Никакого бреда, никакой лихорадки. Обычная наша Кира.       — Слава богу, — выдохнул Александр. — Я сейчас буду. Через сорок минут.       — Не спеши так, — мягко осадил его Павел. — Врачи её осмотрели, она отдыхает. Марго сейчас вернется, мы будем здесь. Езжай спокойно.       — Я не могу спокойно, Павел Олегович. Спасибо вам. Выезжаю.       Он нажал отбой и тут же, не давая себе ни секунды на раздумья, набрал номер Кати. Ему нужно было разделить этот вдох облегчения с ней — с единственным человеком, который видел его настоящую слабость в эти дни.       — Катя! — выпалил он, как только она ответила. — Она очнулась.       — О боже… Саша! — голос Кати в трубке дрогнул от радости. — Как она? Она что-нибудь помнит?       — Павел говорит, что она в сознании, всё понимает.       — Я так рада. Ты не представляешь, как я за вас боялась.       — Спасибо тебе. За всё, — он на мгновение замолчал, глядя на безжизненные папки на своем столе. — Я сейчас мчусь в Склиф. Вечером позвоню, расскажу подробности. Или, может… может, вечером увидимся?       — Конечно. Езжай к ней. Я буду ждать звонка.       Александр схватил пиджак со спинки стула. Его движения теперь были резкими, наполненными смыслом. Он вылетел из кабинета, едва не сбив с ног референта с очередной порцией бумаг. Государственная машина продолжала свой мерный, равнодушный ход, но для Александра этот серый лабиринт перестал существовать. Он бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, навстречу холодному ветру и реву мотора, туда, где за стерильно-белыми стенами больницы его ждала сестра — его единственная, выжившая, настоящая семья. ***       Город в послеобеденный час превращается в сложный механизм, где каждый винтик — это чья-то судьба, а каждая шестеренка — чей-то страх. Москва в понедельник напоминает огромную шахматную доску, где фигуры двигаются не по воле игроков, а подчиняясь странному ритму светофоров и подземных толчков метро. Андрей вышел из здания банка, и тяжелые стеклянные двери захлопнули за ним тишину мраморных залов. Он подошел к своей машине, стоявшей на парковке. Отражение неба в лобовом стекле казалось треснувшим зеркалом, в котором застыло его собственное, осунувшееся лицо.       Он сел за руль, бросил папку на соседнее сиденье и на мгновение прикрыл глаза. В висках стучало. Было это странное чувство — будто ты идешь по подиуму, но зрители сидят в полной темноте и не хлопают, а просто... наблюдают. Жжение в затылке, как от невидимого луча прожектора.       Он завел мотор и уже собрался выезжать, когда путь ему внезапно преградил черный внедорожник, который начал парковаться крайне неуклюже, перегородив выезд на целую минуту. Андрей раздраженно ударил по рулю и нажал на клаксон.       — Да куда ты прешь, идиот! — крикнул он в пустоту салона.       Если бы он знал, что в этот самый момент на перекрестке, через который он должен был проскочить, груженый самосвал с отказавшими тормозами снес три машины. Лишняя минута гнева спасла ему жизнь, но Андрей лишь злился на «неумелого водителя».       Выехав на набережную, он набрал скорость. Город летел навстречу — серый, липкий, бесконечный.       Он доехал до ZIMALETTO на автопилоте. Паркуясь в подземном гараже, он долго не выходил из машины, глядя в одну точку. Ему казалось, что само пространство вокруг него сгустилось, стало плотным и оберегающим, как кокон, но от этого кокона веяло холодом.       Выйдя из лифта на своем этаже, он направился к кабинету. Возле приемной какой-то курьер с огромной коробкой, якобы споткнувшись, налетел прямо на него. Андрей едва удержался на ногах, коробка раскрылась, рассыпав какие-то бумаги.       — Ой, простите, ради бога! — запричитал курьер, загораживая дорогу и собирая листы.       Андрей, чертыхнувшись, попытался его обойти, и в этот момент прямо над тем местом, где он должен был стоять, из паза выскочила тяжелая стеклянная панель потолочного светильника. Она разбилась вдребезги с оглушительным звоном. Осколки разлетелись по полу, но ни один не задел Андрея — курьер «удачно» оттеснил его к стене.       — Да вы что тут, сговорились все?! — сорвался на крик Андрей. Его трясло.       Курьер, быстро собрав свои бумаги, исчез в коридоре так стремительно, что Андрей не успел рассмотреть его лица.       Зайдя в свой кабинет, он рухнул в кресло, не снимая пиджака. Ощущение, что он находится под увеличительным стеклом, стало невыносимым. Он чувствовал себя так, будто прошел через минное поле, и каждая мина почему-то дала осечку.       Он нажал кнопку селектора.       — Катя... зайди ко мне, пожалуйста.       Когда Катя вошла, она увидела Андрея, который сидел, обхватив голову руками.       — Андрей Павлович? Что случилось? На вас лица нет.       — Кать... — он поднял на нее глаза, и в них была настоящая растерянность. — Принеси мне чай. Самый крепкий. У меня какое-то странное чувство... будто город сегодня пытается меня прикончить, а у него не получается. Будто я в каком-то кино, где каскадеры все время опаздывают на секунду. Катя подошла ближе, встревоженно глядя на него. Она знала о «тени», которую выставил Александр, но не ожидала, что «случайностей» будет так много.       — Может, вам просто нужно отдохнуть? — тихо спросила она. — Столько всего произошло...       — Нет, это не усталость, — он покачал головой. — Это какая-то... аномалия. Сначала тормоза на парковке перед банком проверял — показалось, что педаль провалилась, а потом всё стало нормально. Потом этот поддон... светильник в коридоре. Знаешь, Кать, у меня такое чувство, что я сегодня умер раз пять. И кто-то просто нажимал кнопку «перезагрузка».       Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках.       — Сделай чай. И... просто побудь здесь пару минут. Пока я не поверю, что пол подо мной не провалится. ***       Вечерний офис — это особое пространство, где законы физики начинают давать сбои. Стены раздвигаются, впуская внутрь густую темноту за окном, и ZIMALETTO превращается в застывший корабль, дрейфующий в океане городских огней. Лампа на столе Андрея создает небольшой остров теплого света, в то время как остальная комната тонет в причудливых тенях, которые живут своей жизнью, перешептываясь за спинами. В такие часы привычные вещи — степлер, кофейная чашка, папка с документами — теряют свою будничность и становятся артефактами в странном ритуале, который люди называют «сверхурочной работой».       Андрей сидел перед монитором, чувствуя, как гудит голова от бесконечных цифр. Роман устроился рядом, придвинув стул почти вплотную. От него пахло знакомым парфюмом и крепким кофе.       — Андрюша, ну ты посмотри на эти цифры, это же просто праздник какой-то, — Рома ткнул пальцем в экран. — Если мы перебросим часть бюджета с наружной рекламы на глянец, как советовала Юлиана, мы закроем дыру в расходах на Савичеву за пять минут. Дружище, это же элементарно!       Андрей кивнул, пытаясь сосредоточиться, но мысли всё еще возвращались к странному дню.       — Да, ты прав. Юлиана — профи.       — Слушай, ну хватит уже морщить лоб, морщины в твоем возрасте — это полная катастрофа, — Рома мягко накрыл своей ладонью руку Андрея, лежащую на мышке. — Расслабься. Кира очнулась, врачи говорят, что она в норме. Всё, выдыхай, милостивый государь! Остальное — «пуговицы и заклепки», как любит вопить наш Милко, когда у него истерика. На них всё держится, но рассматривать их весь вечер — вредно для здоровья.       В момент этого касания Андрея прошил странный, необъяснимый трепет. Это было похоже на слабый разряд статического электричества, который пробежал от кончиков пальцев до самого сердца, заставив его на мгновение замереть. Он почувствовал тепло кожи Романа, его пугающую близость, и внутри что-то предательски дрогнуло — какой-то забытый, глубоко запрятанный регистр души отозвался на это простое движение.       Андрей осторожно убрал руку, потянувшись за чашкой, чтобы скрыть минутное замешательство.       — Да, я знаю. Слава богу, что с ней всё хорошо. Просто день выдался... какой-то дерганый.       — Дружище, ты сегодня сам не свой, — Рома улыбнулся, и в полумраке кабинета его улыбка показалась Андрею единственной настоящей вещью во всем мире. — Мы со всем разберемся. Ты же знаешь, я всегда рядом. Палево какое-то в глазах у тебя, Андрюш.       Роман придвинулся еще ближе, чтобы лучше видеть таблицу, и его плечо на мгновение прижалось к плечу Андрея. И снова этот внутренний резонанс, этот непонятный страх, смешанный с теплом. Андрей заставил себя игнорировать этот трепет, списав его на пережитый стресс. «Это просто усталость, — твердил он себе. — Просто нервы». Ромка был его опорой, его лучшим другом, и это тепло казалось естественным продолжением их многолетней связи.       — Спасибо, Ром, — тихо сказал Андрей, глядя не на экран, а на профиль друга. — Не знаю, что бы я делал без тебя.       — Ну, скорее всего, окончательно сошел бы с ума в компании своего калькулятора, — хмыкнул Роман, наконец-то отодвигаясь, чтобы взглянуть Андрею в глаза. — Давай, добивай этот отчет. И сегодня я отвезу тебя домой. Ты за руль больше не сядешь — ты бледный как моль, я за тебя боюсь. Оставим твою ласточку здесь, завтра заберем.       Андрей почувствовал, как внутри разливается спокойствие. Весь внешний мир, со всеми его угрозами и непонятными событиями, казался теперь чем-то далеким, не имеющим отношения к этому освещенному кругу на столе. Здесь, в этой тишине, нарушаемой только гудением компьютера, тепло дружбы было единственной правдой, за которую стоило держаться. Он снова погрузился в работу, согретый этой близостью, сознательно запрещая себе думать о том, почему сердце каждый раз пропускает удар, когда Рома оказывается слишком рядом. ***       Александр вошел в палату тихо, стараясь не нарушить эту хрупкую тишину. Он присел на край стула, глядя на сестру, которая выглядела до пугающего маленькой на этой огромной кровати.       — Кирюша, — негромко позвал он.       Кира открыла глаза. Ее взгляд, обычно острый и холодный, сейчас был затуманен чем-то мягким и горьким.       — Пришел, — прошептала она. — Саш, прости меня. Я такая дура.       — Лежи уже, «дура», — Александр взял ее руку, холодную и тонкую. — Все живы, остальное поправим. Ты главное дыши.       Кира всхлипнула, и этот звук, такой неуместный в ее обычно безупречном образе, больно кольнул Александра.       — Саш, мне было так страшно. И одиноко. Знаешь, этот холод... он начался задолго до аварии. Я смотрела, как Андрей буквально сходит по этой Кате с ума, как он ловит каждый ее вдох. А потом... потом и ты. Мой единственный брат, моя опора — и ты тоже крутишь с ней, защищаешь ее. Я чувствовала, что меня просто вышвырнули за борт.       Александр хотел что-то возразить, но Кира покачала главой, не давая ему перебить.       — Я была к ней несправедлива, я знаю. Просто мне казалось, что если я буду бить по ней, то Андрей обернется и увидит меня. А получилось наоборот. Я всех оттолкнула. Даже Вика... Вика, моя единственная подруга, и та была занята своими проблемами, Колей, и она тоже сошлась с Катей. Я осталась совсем одна в этой огромной пустой квартире, Саш. Тишина была такая, что в ушах звенело.       Она закрыла глаза, и слезы потекли по ее бледным щекам, исчезая в воротнике больничной рубашки.       — Я просто хотела, чтобы хоть кто-то заметил, что мне больно.       Александр вздохнул и, не выдержав, пересел на край кровати. Он притянул сестру к себе, и она, словно маленькая девочка, уткнулась ему в плечо.       — Глупая ты, Кира. Какая же ты глупая. Катя — это... это другое. Но это никогда не значило, что ты нам не нужна.       Он погладил ее по волосам, чувствуя, как ее плечи дрожат от рыданий.       — И про Вику ты зря так. Она, конечно, та еще штучка, со своими закидонами, но она все выходные отсюда не вылезала. Глаза красные, ревет, Колю своего заставила все аптеки поднять, если что-то нужно было. Она от твоей постели не отходила, Кирюш. Просто я ее домой выгнал сегодня утром — она уже в обморок падать начала от усталости.       Кира замерла, подняв на него заплаканные глаза.       — Правда? Она... она была здесь?       — Была, — подтвердил Александр. — И будет. Мы все будем. Слышишь? Больше никакой пустой квартиры.       Они сидели, обнявшись, в этом белом безмолвии, и на мгновение мир ZIMALETTO, с его интригами, акциями и советами директоров, перестал существовать.       И в этот момент стерильный покой палаты был взорван. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли тараном.       — Кира! Господи, Кира, ты очнулась! — в палату ворвалась Вика. Она выглядела как человек, переживший кораблекрушение: тушь размазана, прическа, обычно идеальная, превратилась в хаос, в руках — огромный пакет с какими-то апельсинами и журналами.       — Виктория, потише, это больница! — попытался прикрикнуть Александр, но его уже никто не слушал.       Вика подлетела к кровати, едва не сбив стул, и, отпихнув Александра, вцепилась в руку Киры.       — Я только утром уехала! Только душ принять! Кира, ты меня слышишь? Ты больше так не делай, у меня чуть сердце не остановилось! Я тебе тут... я тебе тут всё принесла! Коля сказал, что тебе нужны витамины, я его чуть не убила, пока мы это всё искали!       Кира посмотрела на взбудораженную подругу, потом на Александра, и впервые за долгое время на ее губах появилась слабая, но настоящая улыбка. В белой тишине Склифа снова зазвучала жизнь — шумная, нелепая, но своя.