Искренности

      ZIMALETTO просыпалось так, как просыпаются старые, уставшие боги: с тяжелой головой, привкусом меди во рту и отчетливым подозрением, что мир вокруг — лишь неудачная декорация, состряпанная на скорую руку.       До показа оставалось ровно семь дней. Семь — число магическое, но в швейных цехах оно звучало как приговор. Семь рассветов, чтобы превратить куски безжизненной материи в мечту, и семь закатов, чтобы эта мечта не обернулась пеплом. Солнечный свет вползал в панорамные окна незваным гостем, выхватывая из полумрака скелеты подиумов. Они замерли посреди зала, словно кости доисторических чудовищ, ожидающих, когда их обтянут кожей из миланского шелка.       В воздухе висела густая смесь из ароматов пережженного кофе, нервного пота и невидимых нитей страха. Пылинки танцевали в лучах солнца свой медленный, бессмысленный танец, оседая на плечи манекенов. Эти безголовые истуканы были единственными, кто сохранял истинное спокойствие — им было всё равно, кто в них выстрелит или кто их предаст.       Швеи, похожие на жриц забытого культа, уже начали свое бесконечное паломничество между столами. Их пальцы, исколотые иглами, помнили текстуру каждой ткани, но сегодня они дрожали чуть сильнее обычного. Тихий стрекот машинок напоминал шепот сверчков, предчувствующих бурю. Где-то в глубине коридоров эхо еще хранило вчерашние крики и звон разбитого стекла в гараже — призраки прошлого не уходят так просто, они впитываются в обивку мебели и застревают в ворсе ковров.       ZIMALETTO замерло в той странной точке времени, которую Нил Гейман назвал бы «между-мирьем». Показ был достаточно близко, чтобы вызывать тошноту, но достаточно далеко, чтобы верить в чудо. В тишине офисов, за закрытыми дверями кабинетов, зрели заговоры и плелись интриги, такие же тонкие и опасные, как леска в руках неумелого портного. Империя готовилась явить миру красоту, старательно затирая пятна вчерашней крови на своем безупречном подиуме. ***       Утро в кабинете президента ZIMALETTO началось с крепкого кофе и непростого разговора. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, ложась ровными полосами на ковер.       Павел Олегович сидел в кресле напротив сына, задумчиво глядя в свою чашку. Андрей сосредоточенно изучал кофейную гущу, стараясь не поднимать глаз.       — Андрей, — Павел заговорил мягко, но в его голосе чувствовалась сталь. — Скажи мне, почему ты до сих пор не был в больнице?       Андрей невольно вздрогнул. На мгновение он почувствовал себя нашкодившим школьником, который надеется, что отец не заметит его провинности. Он попытался выпрямить спину и вернуть себе вид уверенного руководителя, но под тяжелым взглядом Павла это получалось плохо.       — Папа, ты же видишь, что здесь происходит, — Андрей обвел рукой кабинет. — Показ через неделю. Милко в предынфарктном состоянии, безопасность после вчерашнего покушения усилена. Я буквально живу на телефоне.       Павел Олегович медленно поставил чашку на стол.       — Дела, Андрей, никогда не заканчиваются. А люди — могут. Кира идет на поправку. Вчера она уже сидела и спрашивала о тебе. И о работе. Она беспокоится о деле всей своей жизни и о человеке, которому его доверила.       Андрей почувствовал, как воротничок рубашки стал тесным. В памяти всплывали обрывки «того самого» будущего, где он превратил жизнь Киры в бесконечное ожидание. Видеть её сейчас, после того, что произошло, было страшно.       — Я планировал заехать к концу недели, когда ситуация с Раезом немного прояснится… — пробормотал он.       — Ты поедешь сегодня, — отрезал Павел. Это был не приказ начальника, а спокойная родительская воля, которой Андрей не мог сопротивляться. — Возьми документы по новой коллекции, те, что она просила. Ей нужно чувствовать себя причастной. Ей нужно видеть, что ты всё ещё рядом. Поговори с ней. Просто… поговори.       Андрей замялся, хотел было сослаться на срочные встречи, но, встретившись глазами с отцом, сразу замолчал. Он снова почувствовал себя подростком, которого поймали на лжи и заставляют поступить правильно.       — Хорошо, — выдохнул он, опустив плечи. — Я заеду к ней после обеда. Завезу бумаги.       — Вот и славно, — Павел Олегович слегка улыбнулся и снова взял чашку. — Иногда, Андрей, самое важное дело — это просто вовремя открыть нужную дверь. Даже если тебе очень страшно.       Андрей кивнул, соглашаясь на визит в больницу, но внутри у него всё ещё всё клокотало от неопределенности. Пользуясь тем, что отец в кои-то веки был настроен на откровенный разговор, он решил сменить тему на более насущную.       — Папа, раз уж мы заговорили о делах и людях... Расскажи мне подробнее о Борисе Раезе, — Андрей повертел в руках пустую чашку. — Как вы вообще сошлись?       Павел Олегович откинулся на спинку кресла, и его взгляд на мгновение стал затуманенным, словно он перелистывал страницы старого альбома.       — Это было совсем другое время, Андрей. Мы тогда были молоды и полны амбиций, которых было гораздо больше, чем денег в карманах. Мы с Юрой Воропаевым нашли маленькую, почти заброшенную ткацкую фабрику. По сути, это было просто старое здание с парой работающих станков. Мы решили поднять её с колен.       Андрей слушал внимательно, невольно подавшись вперед. Он редко слышал такие подробности о зарождении империи.       — А Борис? — тихо спросил он.       — Борис был тем недостающим звеном, которое заставило механизм работать, — Павел слегка улыбнулся воспоминаниям. — Он занимался фурнитурой и всей логистикой. Если нам нужны были пуговицы из Италии или шелк, который застрял на таможне, Борис решал это одним звонком. Он был незаменим, понимаешь? Без него ZIMALETTO никогда бы не стало тем, чем является сейчас. Мы доверяли друг другу на сто процентов.       — Но что случилось потом? — Андрей нахмурился. — Почему он ушел?       Павел пожал плечами, и в этом жесте сквозило легкое сожаление.       — Никакой драмы не было. Просто со временем его бизнес-интересы изменились. Ему стало тесно в рамках текстильного производства, его потянуло в более жесткие сферы, в инвестиции, в логистику других масштабов. Мы расстались очень хорошо, пожали друг другу руки. Я всегда считал его другом, несмотря на то, что наши пути разошлись.       Андрей молчал, переваривая информацию. Перед ним вставал образ человека, который знал внутреннюю кухню компании до мельчайших деталей и когда-то был опорой для его отца.       — И ты никогда не замечал в нем... жестокости? Или склонности к таким методам, как сейчас? — Андрей осторожно посмотрел на отца.       Павел Олегович вздохнул и посмотрел в окно.       — В бизнесе все бывают жесткими, Андрей. Но то, что происходит сейчас... Это не тот Борис, которого я знал. Или, возможно, я просто не хотел видеть в нем то, что проснулось спустя годы.       Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он снова ощутил себя маленьким на фоне этой большой и сложной истории, которую он теперь был вынужден распутывать.       — Ладно, — Павел поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Не забудь поехать к Кире. Это сейчас важнее всего. У нас с Марго намечен небольшой променад, но я на телефоне.       Проводив отца, Андрей почувствовал острую необходимость поговорить с Катей. Ему нужно было обсудить информацию о Раезе, да и просто услышать её спокойный голос перед тем, как отправиться в больницу к Кире. Он нажал кнопку коммутатора.       — Вика, пригласи ко мне Екатерину Валерьевну, — бросил он в динамик.       — Андрей, а её ещё нет, — раздался в ответ жеманный голос Клочковой. — Сама удивляюсь, кресло напротив пустует.       Андрей нахмурился и взглянул на наручные часы. Официально рабочий день только начался, и он сам приехал пораньше только из-за отца, но Катя всегда была на месте за полчаса до начала. После вчерашнего покушения любая мелочь, выходящая за рамки привычного, заставляла его сердце биться чаще. Неужели что-то случилось по дороге? Или... он вспомнил, что вчера она уехала с Александром.       Не выдержав, он схватил сотовый и набрал её номер. Трубку сняли после третьего гудка.       — Да, Андрей? — голос Кати звучал прерывисто, она явно отвечала на бегу. — Извини, я уже подбегаю к зданию. Через семь минут буду у тебя в кабинете. Всё хорошо, просто... задержалась.       — Семь минут, хорошо. Жду, — Андрей озадаченно положил телефон на стол.       Он откинулся на спинку кресла и принялся ритмично стучать ручкой по полированной поверхности стола. Катя Пушкарева, эталон дисциплины и точности, опаздывает? Это было так на неё не похоже, что Андрей невольно начал перебирать в голове причины. Тихий стук ручки — так-так-так — отдавался в тишине кабинета, отсчитывая эти томительные семь минут.       Через указанное время, дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Катя. В руках она привычно сжимала планер и ручку, но её вид был чуть менее формальным, чем обычно: несколько выбившихся из прически прядей и легкий румянец выдавали недавнюю спешку.       — Извини, Андрей, — она быстро прошла к столу. — Я готова к работе. У нас сегодня по плану…       — Катя, подожди с планом, — Андрей жестом остановил её и указал на кресло. — Присядь.       Он внимательно посмотрел на неё. К своему собственному удивлению, он не почувствовал привычного укола ревности или раздражения. Вместо этого внутри было странное, спокойное любопытство.       — Давай на минуту отложим ZIMALETTO и поговорим начистоту, — продолжил он, смягчив тон. — У тебя всё хорошо? Ты выглядишь… иначе.       Катя густо покраснела и отвела взгляд к окну, судорожно поправляя очки.       — Да, всё в порядке. Просто утро выдалось сумбурным.       — Это Саша тебя задержал? — прямо спросил Андрей.       Катя встрепенулась и попыталась перевести тему:       — Андрей Павлович, нам действительно нужно обсудить логистику по тканям, Милко требует ответа до полудня…       — Катя, — Андрей перебил её негромко, но очень серьезно. Его голос звучал по-взрослому, без тени привычного пафоса. — Мы не чужие люди. В том будущем, которое мы помним, мы прожили бок о бок много лет. Я просто волнуюсь за тебя. Мы в одной лодке, и мне важно знать, что происходит у моих соратников.       Катя замерла, пораженная его спокойствием. Она вздохнула, положила планер на колени и наконец, посмотрела ему прямо в глаза.       — Я всё ему рассказала, Андрей. Всё. Про наше общее прошлое-будущее, про то, кто мы такие на самом деле… и про нас с тобой тоже.       Андрей замер с поднятой ручкой. Его брови взлетели вверх.       — Ты рассказала это Воропаеву? — он почти не верил своим ушам. — И он не вызвал санитаров? Как он это воспринял?       Катя слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у Андрея отпали последние сомнения.       — Гораздо лучше, чем я ожидала. Оказалось, ему тоже снились сны, которые он не мог объяснить. Саша… он всё принял. Мы проговорили до самого рассвета. Так что у нас действительно всё хорошо. Даже очень.       Андрей несколько секунд молчал, переваривая новость. Александр Воропаев, знающий правду и не ставший врагом — это был мощный союзник, на которого он даже не смел надеяться.       — Что ж, — наконец произнес Андрей с легкой, искренней усмешкой. — Похоже, Александр Юрьевич умеет удивлять не только в бизнесе. Рад за вас, Катя. Искренне рад. После того как обсуждение Александра утихло, в кабинете повисла недолгая, но многозначительная пауза. Катя, чувствуя прилив решимости после откровений этой ночи, решила, что имеет право на ответную откровенность.       — Андрей, — она чуть тише произнесла его имя, переходя на тон близкого человека, — могу я спросить? Как друг?       Андрей поднял на нее глаза и медленно кивнул.       — Что у вас происходит с Ромой? — Катя смотрела прямо и открыто. — Вчера, когда я уходила, воздух в этом кабинете буквально искрил. И это не было похоже на обычные дружеские разногласия.       Андрей сначала стушевался, начал крутить в руках дорогую ручку.       — Да ничего особенного, Кать. Нервы. Ромка переживает из-за безопасности, из-за Раеза... Ты же знаешь его манеру всё драматизировать.       — Андрей, — Катя мягко перебила его. — Не надо. Я видела вас обоих.       Жданов вздохнул, с силой откинувшись на спинку кресла, и признался:       — Я сам не понимаю. Честно. Наша дружба... она будто сломалась. Или, наоборот, стала слишком сложной. Я смотрю на него и не узнаю того легкомысленного Ромку, с которым мы покоряли Москву. В нем столько боли, столько какой-то странной, бешеной опеки... И я сам рядом с ним чувствую себя не в своей тарелке.       Катя внимательно слушала, подбирая слова. Вчерашний опыт с Сашей научил её, что самые важные вещи часто прячутся за страхом признания.       — А ты не думал, Андрей, что это может быть не просто дружба? — она произнесла это осторожно. — Иногда, когда мир вокруг рушится, мы вдруг осознаем, что человек, который всегда был рядом, значит для нас гораздо больше. Я поняла это вчера вечером, глядя на Сашу. Может, и у вас с Ромой… наступил такой момент?       Андрей заметно напрягся. Он отвел взгляд, судорожно пытаясь ускользнуть от этой мысли.       — Нет, Катя, это... это другое. Мы же друзья. Столько лет. Это просто стресс … мы оба запутались в своих ролях. То, о чем ты говоришь... это невозможно.       Катя видела, как он закрывается, но не стала давить.       — Знаешь, — тихо добавила она, — самое важное — это когда рядом есть человек, который тебя принимает. Со всеми твоими «грешками», страхами и прошлым. И совсем не главное, в каком качестве ты хочешь видеть этого человека рядом. Главное — не потерять его из-за того, что ты боишься ярлыков.       Андрей долго молчал, глядя на свои руки. Наконец он поднял голову и коротко кивнул:       — Я обещаю подумать об этом. Позже. Когда в голове немного прояснится.       Он сделал глубокий вдох, словно сбрасывая оцепенение, и пододвинул к себе папку.       — А теперь, раз уж личные дела улажены… давай всё-таки вернемся к тканям и Милко. У меня сегодня еще поход в больницу к Кире, так что нам нужно ускориться.       Катя открыла планер, понимая, что семя сомнения посеяно. Они погрузились в работу, и сухие цифры отчетов на время вытеснили из кабинета призраков их запутанных чувств. ***       После обеда Андрей, как и обещал отцу, приехал в больницу. Коридоры Склифа встретили его приглушенным светом и запахом антисептика. В руках он сжимал тяжелую кожаную папку с эскизами и планами новой коллекции, используя её почти как щит, а также большой букет лилий – ее любимых цветов.       Перед дверью палаты он замер, поправляя галстук и пытаясь унять внутреннюю дрожь. В «том» будущем он видел Киру разной: раздавленной, мстительной, холодной. Но видеть её здесь, после того как она едва не перешагнула черту— было почти невыносимо.       Он тихо постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.       Кира сидела в постели, обложенная подушками. На ней был простой, но элегантный шелковый халат, бледность лица подчеркивала глубину её зеленых глаз. К удивлению Андрея, в палате не было гнетущей атмосферы. На тумбочке стояли свежие цветы, а в воздухе не чувствовалось прежнего напряжения.       — Привет, — Андрей замер у порога, чувствуя себя крайне неловко. — Я... я привез документы, которые ты просила. По новой коллекции. И вот… — он указал головой на цветы.       — Привет, Андрей, — Кира улыбнулась. Это была спокойная, чуть усталая, но на редкость благодушная улыбка. — Проходи, не стой в дверях. Я не кусаюсь, честное слово. Букет чудесный, поставь его в вазу к другим, пожалуйста.       Жданов поставил букет в вазу, подошел к кровати и положил папку на край. Его движения были дергаными.       — Тут всё: последние правки Милко, графики поставок фурнитуры, макеты пригласительных... Папа сказал, тебе важно быть в курсе.       — Спасибо, — она коснулась папки рукой. — Это правда, важно. В этих стенах легко забыть, что где-то идет жизнь и создается красота. Мне не хватало запаха работы.       Андрей молчал, не зная, куда деть руки. Он ожидал упреков, слез или тяжелого разговора о «нас», но Кира вела себя так, будто они были просто старыми добрыми коллегами.       — Андрей, — она внимательно посмотрела на его осунувшееся лицо. — Присядь, пожалуйста. Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Как у тебя дела? Как ты справляешься с подготовкой? Рассказывай всё: от капризов Милко до наших финансовых показателей.       — Ты уверена, что хочешь об этом слушать? — Андрей присел на край стула, всё еще не веря в её спокойствие. — Тебе нужно отдыхать, а не забивать голову нашими проблемами.       — Мой отдых станет гораздо качественнее, если я буду знать, что ZIMALETTO не развалилось в мое отсутствие, — мягко парировала она. — Ну же, Андрей. Рассказывай. Я вижу, что ты на взводе. Что-то случилось, о чем мне не говорят?       Андрей почувствовал, как его «броня» начинает трещать. Её неожиданное сочувствие и деловой настрой подействовали на него обезоруживающе. Он не мог рассказать ей о покушении и Раезе — по крайней мере, не сейчас — но её интерес заставил его впервые за день немного расслабиться.       — Милко, как обычно, считает, что мы пытаемся его уничтожить некачественным шелком... — начал он, и постепенно его голос обрел уверенность, а рассказ о буднях компании заполнил стерильную тишину палаты.       Когда поток рабочих новостей иссяк, в палате наступила тишина. Андрей чувствовал облегчение от того, что разговор прошел так гладко, и уже собирался подняться, когда голос Киры, став чуть тише и серьезнее, заставил его замереть.       — Андрей, — она смотрела на свои руки, лежащие поверх кожаной папки. — Скажи мне… я ничего не путаю? Кажется, ты забыл официально сказать мне, что всё кончено. Или, может быть, я сама в том тумане забыла разорвать наш союз?       Андрей почувствовал, как внутри всё похолодело. Он резко поднял взгляд, ожидая увидеть в её глазах привычную ярость, ледяную обиду или слезы. Но Кира смотрела на него с обезоруживающей усталостью и каким-то странным, почти исследовательским интересом. В её лице не было злобы — только горькое осознание реальности.       — Кира… я… — он начал запинаться, слова застревали в горле. — Всё так закрутилось… Я не хотел… Ты же понимаешь, в каком состоянии ты была…       — Андрей, соберись, — мягко, но властно перебила его она. — Собери себя в кулак. Это я лежу на больничной койке, а не ты. Давай без этого невнятного бормотания. Скажи мне честно, прямо сейчас: ты видишь хоть один шанс на то, что мы сможем продолжить? Как пара. Как люди, которые собирались строить жизнь вместе.       Андрей замолчал. Он смотрел на неё — на женщину, которая любила его так долго и так преданно.. Ложь сейчас была бы преступлением. Но и правда весила тонну.       — Я… — он сглотнул. — Честно? Глубоко внутри я очень хотел бы, чтобы такой шанс был. Чтобы всё можно было исправить. Но…       Кира медленно кивнула, не дав ему закончить.       — Спасибо за честность, — тихо произнесла она. — Мне искренне жаль, Андрей. Жаль, что та сказка, в которую мы оба пытались верить, не случилась. Но ты ведь и сам понимаешь… Всё правильно. После того, что произошло в моем кабинете, после того взгляда, которым ты на меня смотрел, после синяков… я бы больше никогда не смогла тебе доверять. А без доверия мы просто мучили бы друг друга еще несколько лет, пока не уничтожили бы окончательно.       Она перевела взгляд на окно, и на её лице отразилось странное, печальное спокойствие.       — Хорошо, что мы это проговорили. Теперь у нас обоих есть ясность. Иди, Андрей. Тебе нужно заниматься коллекцией. А мне — поправляться.       Андрей поднялся. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и странно свободным. Он подошел к ней и, помедлив секунду, осторожно коснулся её ладони.       — Прости меня, Кира. За всё.       — Иди, — повторила она, не оборачиваясь, но её пальцы на мгновение дрогнули под его рукой. — Иди и береги ZIMALETTO. Это единственное, что сейчас имеет смысл для нас обоих. ***       Выйдя из больницы, Андрей почувствовал странную пустоту, которую срочно нужно было чем-то заполнить. И работа стала его единственным спасением.       Следующие несколько часов слились в бесконечный калейдоскоп дорожных пробок, серых офисов подрядчиков и шуршания гербовой бумаги. Андрей лично объезжал технические группы: свет, звук, подиумные конструкции. Он вчитывался в пункты договоров, спорил о сметах и ставил размашистые подписи прямо на капоте машины или в тесных приемных, чувствуя, как с каждой новой бумагой его уверенность в завтрашнем дне хоть немного, но укрепляется.       Телефон не умолкал. Юлиана звонила несколько раз, обсуждая списки гостей и аккредитацию прессы. Её бодрый, деловой голос был тем самым якорем, который не давал Андрею окончательно уйти в тяжелые мысли о Кире. Она требовала ответов на сотни мелких вопросов, и он заставлял свой мозг работать на пределе, принимая решения на лету.       К концу дня он вернулся в ZIMALETTO, где обстановка была накалена до предела. Милко пребывал в состоянии, близком к художественной катастрофе: он метался по подиуму, утверждая, что поставщик прислал «кружево для вдов», а не для его божественной коллекции. Андрею пришлось проявить чудеса дипломатии и терпения. Он почти час успокаивал маэстро, заверяя того в его гениальности и обещая лично разобраться с поставщиками, пока дизайнер, наконец, не сменил гнев на милость и не вернулся к работе.       И вот, когда последний документ был подписан, а крики Милко затихли в глубине цехов, на здание опустилась вечерняя тишина. Москва за окнами зажглась миллионами огней. Вечер пришел внезапно, принося с собой прохладу и ту самую свинцовую усталость, которая наваливается на человека только тогда, когда он наконец-то разрешает себе остановиться. Андрей стоял у окна в своем кабинете, глядя на город и понимая, что этот длинный, бесконечный день наконец-то подходит к концу.       Тишину кабинета нарушил резкий звук открывшейся двери. Андрей не оборачивался — он и так знал этот шаг, эту манеру бесцеремонно вторгаться в его пространство, даже когда весь остальной мир замирал.       — Жданов, ты не поверишь, это был не день, а какая-то бюрократическая инквизиция! — голос Романа ворвался в комнату раньше него самого. — Я просмотрел столько договоров, что у меня перед глазами теперь не буквы, а сплошные параграфы. А эти созвоны? Юристы ведут себя так, будто мы не одежду шьем, а запускаем ракету на Марс. Ты вообще слышал, что они требуют по пункту о форс-мажоре?       Рома прошел к дивану, на ходу сбрасывая пиджак и продолжая говорить быстро, много, почти шумно, словно пытаясь этой лавиной слов заглушить собственную усталость и гнетущую пустоту вечернего офиса. Он размахивал руками, возмущался, язвил — он был прежним Ромкой, живым, суетливым и до боли знакомым.       Андрей медленно обернулся. Глядя на растрепанного Малиновского, на его расстегнутый ворот рубашки и лихорадочный блеск в глазах, он вдруг почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Вся тяжесть дня — разговор с отцом, печальное спокойствие Киры, истерики Милко — всё это вдруг отступило на второй план перед этим простым фактом: Рома здесь. Рома рядом.       — Ромка… — тихо прервал его Андрей.       Малиновский осекся на полуслове, удивленно вскинув брови.       — Что? Я слишком громко возмущаюсь? Извини, накипело…       — Ромка, только ты и скрашиваешь мою жизнь, — искренне, с какой-то щемящей нежностью произнес Андрей.       Прежде чем Роман успел вставить очередную шутку, Андрей сделал шаг вперед и крепко, почти отчаянно обнял его.       Рома замер. Его руки, занесенные для очередного жеста, так и повисли в воздухе. Он не ожидал такой открытости, такого порыва. Андрей никогда не обнимал его так — не по-братски, не по-мужски хлопая по плечу, а крепко, пряча лицо где-то в районе его шеи, будто ища защиты от всего мира.       Сердце Романа совершило безумный кульбит и внезапно застучало где-то в самых ушах, заглушая все остальные звуки. Шок медленно сменился теплом, которое волной разлилось по венам. Он медленно опустил руки и в ответ обхватил Андрея, прижимая его к себе так же сильно.