Искренности

      Ключи в замке провернулись с легким щелчком, и дверь в квартиру Александра распахнулась, впуская их обоих в темную прихожую. Щелчок. Мягкий, неяркий свет озарил их лица. Тишина здесь была такой густой и обволакивающей после уличного шума и напряжения дня, что Катя невольно выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает её плечи.       Александр, словно прочитав её мысли, мягко взял её за плечи. Его прикосновение было нежным, почтительным.       — Давай, я помогу, — он аккуратно снял с неё верхнюю одежду, повесил на крючок. — Вот, домашние тапочки. Они мои, будут большими, но точно теплыми.       Катя благодарно улыбнулась, скользя ногами в мягкие, немного великоватые тапочки. В этот момент она впервые за весь вечер почувствовала себя не солдатом на передовой, а просто женщиной, оказавшейся в безопасности. В этой квартире, рядом с этим человеком, она чувствовала себя так… уютно.       Когда Александр, стряхнув с себя остатки уличного холода, снял своё пальто, он обернулся к ней. В его глазах, ещё недавно полных смертельной усталости и злости, теперь горел совсем другой огонь. Страстный, глубокий, неоспоримый. Он сделал шаг к ней, и Катя замерла, чувствуя, как учащается её собственный пульс.       Он не стал спрашивать разрешения. Просто притянул её к себе, и их губы встретились в поцелуе. Поцелуе, который начинался осторожно, как проверка, а затем набирал силу, разгоняясь до страсти, заставляющей забыть обо всём на свете. Поцелуй, в котором смешались горечь пережитого дня, облегчение от найденной безопасности и нарастающее желание. Они целовались так, словно пытались исчерпать всю невысказанную боль и страх, вкладывая в это всё, что накопилось за последние часы. Катя отвечала с такой же отдачей, её пальцы зарылись в короткие волосы Александра, а его руки крепко обхватили её талию, прижимая к себе. Воздух вокруг них загустел, становился жарче, пока поцелуй не стал почти удушающим, лишая дыхания.       Они отстранились друг от друга, но объятия не ослабли. Щеки Кати горели, а в глазах плескался лихорадочный блеск, выдававший её волнение. Её дыхание было частым и сбивчивым.       — Мне нужно позвонить родителям, — прошептала она, стараясь взять себя в руки. — Предупредить, что я остаюсь у тебя. Я не могу оставить их в неведении.       Александр неохотно, словно не желая разрывать этот магический момент, ослабил объятия. Он смотрел, как Катя, всё ещё раскрасневшаяся и немного дезориентированная, подошла к окну.       Катя набрала домашний номер. Её пальцы слегка дрожали.       Она прижала трубку к уху, слушая длинные гудки. В тишине пустой квартиры они казались оглушительными. Она чувствовала на себе взгляд Александра — он стоял поодаль, не пытаясь подслушивать, но всё же оберегая её своим присутствием.       — Да? Катенька, это ты? — голос Елены Александровны в трубке был полон тревоги и чуткости.       — Да, мам, это я. Прости, что так поздно, — Катя невольно понизила голос, стараясь звучать максимально спокойно и обыденно. — Я просто хотела предупредить... я сегодня не приеду домой. Останусь у Александра.       На другом конце провода повисла пауза. Катя почти видела, как мама прижимает ладонь к груди.       — У Александра? — тихо, почти шепотом переспросила Елена Александровна. В её интонации смешались исконно материнский страх и смятение перед реальностью, в которой её дочь внезапно стала взрослой. — Катя... это точно удобно?       — Да, мама, конечно. Нам нужно побыть вдвоём.       — Ох, девочка моя, — прошептала Елена Александровна, — Скажи мне только одно... он хороший человек?       Катя посмотрела на Сашу. Тот стоял, опершись на дверной косяк, всё еще немного взъерошенный после их поцелуя, с тем самым глубоким, измученным взглядом, который сегодня он открыл только ей.       — Да, мама, — твердо ответила Катя, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Он очень хороший человек. Самый лучший. Пожалуйста, не переживай, меня здесь никто не обидит. Я в полной безопасности.       — Хорошо... — выдохнула мама, хотя в её голосе всё еще слышалось волнение. — Если ты так говоришь, я верю.       — Мне нужно поговорить об этом с папой, дашь ему трубку? — осторожно спросила Катя, зная, какой взрыв может вызвать новость о её ночевке вне дома у Валерия Сергеевича.       — Нет, не нужно, — быстро ответила Елена Александровна. — Не буди лихо. Я сама ему всё объясню... скажу, что работы много, или что ты у подруги . В общем, я найду слова, Валера меня послушает. Ты только, доченька, позвони мне утром, как только проснешься. Обязательно.       — Хорошо, мам. Обещаю. Спасибо. Целую тебя.       Катя нажала отбой и еще несколько секунд стояла, глядя на темное стекло окна, в котором отражалась уютная, неярко освещенная гостиная Александра. Она чувствовала, как внутри разливается странное тепло — смесь благодарности маме за понимание и щемящего чувства от того, что теперь её жизнь окончательно разделилась на «до» и «после».       Она обернулась к Александру, который терпеливо ждал завершения разговора.       — Всё в порядке? — негромко спросил он.       — Да, — Катя слабо улыбнулась и отложила телефон. — Мама всё уладит. Теперь я действительно только твоя на эту ночь. Катя отложила телефон на подоконник и медленно подошла к Александру. Он всё так же стоял у дверного проема, наблюдая за ней с какой-то тихой, почти благоговейной нежностью. Она обвила руками его шею, чувствуя, как его ладони привычно и надежно легли ей на талию.       — Саша, — она заглянула ему в глаза, стараясь переключить его мысли с тревог дня на что-то простое и земное. — Признайся честно: когда ты в последний раз нормально ел? Не перехватывал кофе с сэндвичем в офисе, а полноценно ужинал?       Александр на мгновение задумался, и на его губах появилась короткая, чуть виноватая усмешка. Он негромко рассмеялся, и этот звук, такой редкий для него, показался Кате самой приятной мелодией.       — Честно? Когда мы с тобой ходили на обед, Кать. В день, когда пирехал Павел. Кажется, это было в прошлой жизни.       — Так дело не пойдет, — Катя шутливо строго покачала головой. — Пойдем на кухню. Давай приготовим что-нибудь вместе. Что у тебя есть в холодильнике?       Саша с готовностью, почти с мальчишеским энтузиазмом, кивнул. Ему сейчас больше всего на свете хотелось этой простой домашней суеты, которая вытеснила бы из головы образы киллеров и следователей.       Они переместились на кухню — просторную, современную, в стальных и гранитных тонах, которая под мягким светом ламп вдруг перестала казаться холодной. Саша нажал кнопку на пульте аудиосистемы, и пространство наполнилось глубокими, обволакивающими звуками. Это была музыка вне времени: тягучие гитарные соло, которые, казалось, доносились с другой стороны луны, и мерный ритм, напоминающий биение сердца огромного, спящего города. Мелодия плыла, рассказывая о двух потерянных душах, пытающихся найти друг друга в бесконечном аквариуме жизни, и о том, как безумно важно просто «быть здесь», в этом моменте. В тихих переливах клавиш слышался звон далеких колоколов, призывающих оставить позади стены, которые люди строят вокруг себя.       Под этот медитативный аккомпанемент они принялись за дело. Катя уверенно распоряжалась на кухне, а Саша, закатав рукава рубашки, послушно чистил овощи и нарезал зелень. Они переговаривались вполголоса, обсуждая какие-то пустяки: вкус любимого вина, старые фильмы, странные привычки их общих знакомых.       Александр ловил себя на том, что его движения становятся плавными, а внутренний узел злости, который душил его весь вечер, постепенно развязывается. Вид Кати, помешивающей соус в его сковородке и что-то весело рассказывающей, действовал на него магически.       Когда аромат чеснока, томатов и пряных трав заполнил кухню, смешиваясь с пронзительным звуком «сияющего бриллианта» гитарного аккорда, Саша вдруг понял: именно так звучит и пахнет спасение.       — Знаешь, — он подошел к ней сзади и на мгновение прижался щекой к её макушке, — я никогда не думал, что готовить пасту в два часа ночи может быть так... правильно.       Катя обернулась, сияя мягкой улыбкой.       — Это потому, что ты не один, Саша. Больше не один. Ужин прошел в уютном полумраке кухни, под аккомпанемент всё тех же гипнотических гитарных партий. Вкус простой еды казался обоим невероятным — возможно, потому, что это был первый момент за бесконечные сутки, когда им не нужно было быть начеку. Они переговаривались о чем-то несущественном, ловили взгляды друг друга над тарелками и постепенно чувствовали, как реальность снаружи окончательно растворяется.       Когда с едой было покончено, они вместе встали у раковины. Катя мыла посуду, а Саша вытирал её льняным полотенцем. Это было так просто, так по-домашнему, что на мгновение оба забыли, кто они и какая буря бушует за стенами этой квартиры.       В какой-то момент, когда Катя протянула ему очередную тарелку, их пальцы встретились. Вода была теплой, фарфор — скользким, но никто не спешил разнимать рук. Саша отложил полотенце прямо на столешницу и, не обращая внимания на мокрые ладони, притянул Катю к себе.       Они столкнулись в объятии прямо посреди кухни. Катя всё еще держала в руках мокрую тарелку, капли воды стекали на пол и на его рубашку, но это не имело никакого значения. Саша уткнулся лбом в её лоб, и они рассмеялись — тихо, облегченно, чувствуя эту странную, нелепую и прекрасную близость с мокрым фарфором между ними. Он снова поцеловал её.       Когда посуда была, наконец домыта и расставлена по местам, в квартире воцарилась особенная тишина. Саша вдруг замер, глядя на Катю. Он, человек, привыкший отдавать приказы и вести за собой людей, вдруг почувствовал странную, почти мальчишескую робость. Он замялся, не зная, куда деть руки, и отвел взгляд, ощущая, как к щекам приливает тепло.       — Катя, — он запнулся, голос прозвучал чуть тише обычного. — Я... я хотел спросить. Ты бы хотела... провести эту ночь в одной комнате? Со мной?       Он сам удивился тому, как неуверенно это прозвучало. Он боялся показаться навязчивым, боялся спугнуть ту хрупкую гармонию, которую они только что создали.       Катя сделала шаг к нему. Она видела это его непривычное смущение, эту уязвимость, которая делала его в её глазах еще дороже. Она положила ладонь ему на щеку, заставляя снова посмотреть на неё.       — Да, Саша, — ответила она теплым, глубоким голосом. — Очень хотела бы.       Его плечи заметно расслабились, и он выдохнул, будто сбросил с себя невидимый груз. Он накрыл её руку своей, прижимая ладонь к лицу, и в этом жесте было столько тихой благодарности, что Катя почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Александр бережно, почти благоговейно, повел Катю за руку в свою спальню. Комната встретила их полумраком и тишиной, прерываемой лишь едва слышными отголосками музыки из гостиной. Темно-синие, глубокие, как ночное небо, стены, массивные, темные деревянные элементы мебели — изголовье кровати, прикроватные тумбочки — всё говорило о хозяине: практичном, ценящем комфорт и основательность, но с едва уловимой ноткой меланхолии. Огромная, застеленная мягким бельем кровать, обещала абсолютное умиротворение.       — Хочешь принять душ? — спросил Александр, его голос звучал тихо, но в нем слышалась забота. — Здесь есть всё необходимое.       Катя кивнула, чувствуя, как усталость медленно свинцовой волной накатывает на неё. Она была благодарна за это простое предложение, за эту возможность смыть с себя дневную грязь и напряжение.       Александр подошел к огромному, почти сливающемуся со стеной, шкафу. Он открыл его, и перед ними предстало изобилие: сложенные стопки белья, аккуратно развешанные вещи. Он достал из глубины большой, пушистый серый халат и такое же мягкое, объёмное полотенце, отдавая их Кате.       — Всё для тебя, — сказал он, стараясь, чтобы его голос не выдал волнения.       Катя взяла халат и полотенце, благодарно улыбнувшись. Она вышла, направляясь в ванную комнату, оставив Александра одного в полумраке спальни.       Оставшись один, он медленно обвёл взглядом комнату, задержавшись на Катином силуэте, исчезающем в дверном проеме. Он чувствовал, как что-то внутри меняется, перестраивается, словно старые, привычные конструкции рушатся, уступая место чему-то совершенно новому.       Его жизнь, ещё несколько часов назад казавшаяся упругой стальной пружиной, готовой взорваться под давлением внешних обстоятельств, вдруг потеряла свою привычную жёсткость. Теперь она была непредсказуемой, хрупкой, и в этой хрупкости была невероятная сила. Он думал о том, как пугающе много для него теперь значит Катя. Её присутствие, её уверенность, её тихая поддержка — всё это было настолько важно, настолько необходимо, что он не мог представить себе, как жить без этого.       Это осознание пугало его. Пугало как признание собственной уязвимости, как угроза тому контролю, к которому он так привык. Но в то же время, где-то глубоко внутри, он чувствовал не страх, а скорее вызов. Он принял эту мысль, это новое, незнакомое чувство. Он не собирался сдаваться страху. Он был готов бороться за это. Бороться за неё. Бороться за эту новую, неожиданную надежду.       Александр подошел к окну, откуда открывался вид на ночной город, и прислонился лбом к холодному стеклу. Музыка из гостиной продолжала играть, но теперь она звучала как саундтрек к его собственному внутреннему перевороту, наполняя комнату не тревожным, а скорее задумчивым, полным предчувствий звучанием. Дверь ванной комнаты тихонько отворилась, и в спальню шагнула Катя. Смыв с себя дневную усталость и напряжение, она выглядела ещё более уязвимой и притягательной. Её волосы были влажными, а кожа источала едва уловимый запах терпкой свежести Сашиного шампуня.       Он обернулся, и его взгляд, всё ещё полный тяжёлых размышлений, мгновенно сменился. В глубине его глаз зажёгся тот самый огонь, который уже однажды завладел ими в гостиной. Он не стал ждать, не стал задавать вопросов. Просто сделал шаг вперёд, притянул её к себе, и их губы снова встретились.       Это был уже не тот осторожный, нежный поцелуй, что был в машине, и не страстный, отчаянный, но всё же продиктованный усталостью и стрессом. Этот поцелуй был стремительным, требовательным, полным того самого неосознанного желания, которое он так старался подавить. Он целовал её долго, жадно, будто пытаясь восполнить все моменты, когда ему приходилось быть сильным, когда он не мог себе позволить слабость. Катя ответила ему с той же силой, обхватив его руками, отдаваясь этому вихрю чувств без остатка.       Когда они, наконец, отстранились друг от друга, тяжело дыша, мир вокруг словно замер. Александр, прижимая её к себе, склонил голову, уткнувшись лбом в её висок.       — Мне тоже нужно в душ, — прошептал он, его голос был хриплым от волнения. — Подождёшь?       Он отпустил её, и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты, оставив Катю одну.       Она осталась стоять посреди спальни ощущая на губах вкус его поцелуя. Он ушёл, но его присутствие словно осталось витать в воздухе. Она посмотрела на огромную кровать, на тёмные стены, на тени, играющие в углах.       И в этот момент, в этой тишине, в этой уязвимости, Катя поняла. Всё то, что она так тщательно скрывала, все страхи, вся правда о том, что произошло в ее прошлом-будущем — всё это нужно было рассказать. Не потому, что так было велено, не потому, что так «правильно» в их новой «честной» команде, а потому, что она не хотела, чтобы между ними остались недомолвки. Она не хотела, чтобы эта нежная, трепетная связь, которая начала рождаться между ними, была построена на лжи.       Катя почувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, яркое, словно огненный цветок. Это было не похоже на обжигающий страх, который она испытывала раньше. Это было нечто иное — нежное, всеобъемлющее, наполняющее. Это было похоже на любовь. И она знала, что готова рискнуть всем, чтобы открыть Александру своё прошлое-будущее.       Она села на край кровати, ожидая его возвращения, и каждая клеточка её тела вибрировала от предвкушения.       Саша вернулся довольно быстро. Дверь ванной комнаты снова тихонько отворилась, и он вошёл в спальню. На нём был свободный чёрный махровый халат, мокрые волосы темными прядями прилипли ко лбу, а взгляд… Взгляд его был настолько открытым, настолько лишённым привычной сдержанности, что Кате показалось, будто он полностью обнажил перед ней свою душу. В нём читалось такое глубокое, неприкрытое желание и нежность, что у неё перехватило дыхание.       Катя сидела на краю кровати, и Саша подошёл, опустился рядом с ней. Он не произнёс ни слова. Просто взял её руку в свою и начал медленно, нежно целовать костяшки её пальцев, каждый раз задерживаясь на мгновение, прежде чем двинуться дальше. Его губы, влажные и тёплые, поднимались по ладони, по внутренней стороне запястья, оставляя за собой дорожку из дрожи. От этого прикосновения по её телу пробежал ток, заставляя кожу гореть.       Наконец, он поднял голову и посмотрел ей в глаза. В этот момент мир сузился до двух пар глаз, в которых отражалось всё невысказанное, всё пережитое, всё желаемое. Катю обдало горячей волной, мощным, всепоглощающим желанием, которое сметало последние барьеры разума.       Они больше не сопротивлялись. Слова были не нужны. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего, ни опасностей, ни тайн ZIMALETTO. Были только они вдвоём. Тела, будто давно знающие друг друга, двинулись навстречу в тихом, но мощном танце. Просторная кровать приняла их объятия. Время растворилось, смытое волной обжигающей страсти и всеобъемлющей нежности. Они погрузились друг в друга, растворяясь в каждом прикосновении, каждом вздохе, каждом шепоте. Эта ночь стала для них убежищем, где боль и страх уступили место глубинному чувству единства, очищающему и наполняющему каждую клетку их существа. Мир вокруг перестал существовать, оставив их наедине с их новой, хрупкой и прекрасной реальностью. ***       Катя проснулась от неясного, но тревожного звука. Саша рядом с ней метался в постели, его дыхание стало частым и прерывистым. Сквозь сон он тихо, но настойчиво звал:       — Катя... Катя...       Её сердце ёкнуло. Она осторожно, но твёрдо прикоснулась к его плечу, пытаясь разбудить.       — Саша, проснись. Саша, ты спишь. Это сон.       Он вздрогнул, его тело напряглось, но затем постепенно расслабилось. Он резко открыл глаза, его взгляд был затуманен, сам он был сбит с толку. Он посмотрел на Катю, потом на окружающую обстановку, и только тогда, кажется, понял, что находится в безопасности, рядом с ней.       — Катя... — он тяжело выдохнул, и в его голосе слышалось облегчение, смешанное с остатками страха. — Спасибо. Ты меня спасла.       Он притянул её ближе, крепко обняв, и они снова легли, уже не метавшись, а просто прижавшись друг к другу. Катя почувствовала, как его тело успокаивается, но дыхание всё ещё было неровным.       — Что тебе снилось, Саша? — тихо спросила она, гладя его по спине. — Если ты хочешь рассказать.       Он замер на мгновение, потом медленно, словно собирая слова по крупицам, ответил:       — Не хочу. Это... неприятно.       Но Катя чувствовала, как напряжены его плечи, как он борется с чем-то внутри. Она не настаивала, просто продолжала ласково гладить его.       — Хорошо, — сказала она. — Не рассказывай, если не хочешь.       Прошло несколько секунд, заполненных лишь их дыханием. Затем он вновь повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза, и в его взгляде было что-то новое — решимость.       — Хочешь ли ты знать, почему я называю тебя Гекатой Валерьевной? — спросил он, его голос звучал глухо, но уверенно.       Катя слегка растерялась, но кивнула, чувствуя, как по спине пробегает волна предвкушения.       — Геката, — начал он, его взгляд стал задумчивым, словно он видел что-то, недоступное ей, — это древнегреческая богиня. Она покровительница перекрестков, магии, ночных путешествий... и луны. А мне уже больше месяца почти каждый день снятся сны. Сны с тобой. И в этих снах ты всегда появляешься как-то... по-другому. Словно ты знаешь что-то, чего не знаю я. Словно ты связана с чем-то, что выходит за рамки обыденного. Поэтому... Геката.       Александр замолчал, давая Кате время осмыслить услышанное. Её глаза расширились от удивления и, возможно, лёгкого испуга. Он видел, как она пытается соотнести его слова с тем, что она знает о нём, и с тем, как она его воспринимает сейчас.       — В этих снах… — продолжил он, его голос стал тише, более личным, — всё совсем иначе. В них мы оба другие. Я… я злее. А ты… ты беззащитнее. Будто вся твоя сила, которую я вижу сейчас, в тебе, испаряется.       Он сделал паузу, собираясь с духом.       — И самое страшное, — его голос едва слышно дрогнул, — это то, что в этих снах… ты всегда выбираешь Андрея. Ты выходишь за него замуж. Я вижу это. Я наблюдаю со стороны, как он держит тебя за руку, как вы смеётесь, как вы счастливы. А я… я стою в стороне, и меня просто душит желчь.       Он сжал кулаки, ногти впились в ладони.       — Когда я, наконец, решаюсь подойти, — его голос стал глухим, полным боли, — я не могу ничего другого, кроме как выливать на вас эту желчь. Я говорю гадости… Я делаю всё, чтобы оттолкнуть вас, чтобы отогнать. Потому что если я не сделаю это сам, то… то мне будет ещё больнее.       Саша отвернулся, глядя в темноту за окном.       — Я там один. Всегда один. А ты… ты с ним. Счастливая. И эта пустота… она просто убивает меня. И я не понимаю, почему так происходит, когда ты тут, рядом. Катя слушала, как он говорит, и обмирала. Геката Валерьевна. Сны. Будущее, где она выбирает Андрея, а он, Саша, одинок и зол. Это было слишком похоже на то, что уже рассказывал Коля … Это было просто немыслимо. Ее будущее, как и у лучшего друга, оказалось отражено в его снах. Это было пугающе и невероятно, но в то же время дарило странное, обжигающее облегчение.       Она осторожно, почти боясь спугнуть, положила руку ему на плечо. Саша вздрогнул, но не отстранился.       — Саша, — начала она, и её голос был низким, полным сдерживаемой дрожи. — Возможно, ты сочтёшь меня сумасшедшей. Или что я просто не в себе от всего, что происходит. Но я… я должна тебе это рассказать.       Она повернула его к себе, чтобы он посмотрел ей в глаза.       — То, что ты видишь в этих снах, — Катя сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — То, что ты так ненавидишь, и то, что так тебя мучает… это действительно происходило. В будущем. В том будущем, из которого я прибыла.       В их глазах отражалась ночь, но в ту минуту слова Кати были ярче любой лампы. Она начала говорить, и её голос, сначала тихий и дрожащий, становился всё твёрже и увереннее с каждой произнесённой фразой. Она рассказывала, как это было, как началось, и как закончилось.       Она поведала о своём прошлом, о том, как когда-то, в другой жизни, их история с Андреем была не просто романом, а попыткой построить будущее, которое было разрушено из-за его пристрастия к азартным играм. Саша слушал, затаив дыхание, и в его глазах читалось не только потрясение, но и странное, болезненное узнавание. Затем она перешла к самому страшному. К тому, что заставило её просыпаться в слезах, к тому, что стало её вечным клеймом. Она рассказала, как в том будущем, мире, полном опасностей и предательств, именно он, Саша, пытался её защитить. Как он сел в её машину, не зная, что она заминирована. Как взрыв, который должен был оборвать её жизнь, забрал его.       Когда Катя закончила, в комнате повисла абсолютная тишина. Не играла музыка, не слышалось дыхание. Саша сидел неподвижно, его взгляд был прикован к её лицу, но казалось, он смотрит сквозь неё, в ту пропасть, которую она только что открыла. В его глазах не было гнева, только глубокая, всепоглощающая скорбь и шок.       — И… после всего этого, — голос Кати стал совсем тихим, почти шепотом, — я очнулась. В своей постели. Дома, в квартире родителей. Это было… первое утро. Первый день моей новой работы в ZIMALETTO.       Она замолчала, давая ему время переварить услышанное. Ночь, казалось, лишь начиналась, а уже перевернула весь их мир с ног на голову.       Саша молчал, пытаясь переварить услышанное. Его лицо было бледным, на нем застыло выражение глубокого потрясения. Он медленно отпустил её руку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Что… что ты такое говоришь, Катя? — прошептал он, голос его был хриплым и дрожащим. — Это… это невозможно. Сны. Кошмары. Люди не возвращаются в прошлое.       Он отвернулся, глядя в окно, где темно-синие стены, казалось, поглощали последние отблески ночи.       Катя понимала, что логика тут бессильна. Ей нужен был тот крючок, который заставит его поверить.       — Я знаю, что это звучит безумно, Саша, — сказала она мягко, но с твёрдостью в голосе. — Но это не сон. То, что ты видишь, — это отголоски прошлого, которого ещё не было. Того будущего, из которого мы прибыли.       Она сделала паузу, чтобы дать ему время.       — Ты помнишь, как мы враждовали? — начала Катя. — Ты долго не мог простить Андрея. Из-за того, что он сделал с Кирой. Вы были по разные стороны баррикад. И однажды… ты был на каком-то приёме. Пытался напиться, забыться. И я подошла к тебе.       Саша повернулся к ней, его глаза расширились. Он помнил этот приём из снов. Помнил своё отчаяние.       — Я подошла и сказала, — Катя старалась говорить ровно, — «ZIMALETTO для меня — как семья. И вы, Александр Юрьевич, несмотря ни на что…»       Она замолчала, как будто просила его закончить фразу. Саша смотрел на неё, и в его глазах появилось что-то похожее на узнавание. Затем, словно подчиняясь какому-то внутреннему порыву, он закончил её слова:       — «...тоже являетесь моей семьёй, — произнёс он, и в его голосе звучала глубокая усталость. — Поэтому давайте прекратим эту холодную войну. Давайте завтра вместе пообедаем и всё обсудим».       Он смотрел на Катю, и неверие в его глазах сменилось тихим, болезненным пониманием. Он вспомнил этот момент. Вспомнил, как слова Кати во сне пробили его броню, как впервые за долгое время он увидел в ней не противника, а человека, который, несмотря ни на что, готов протянуть ему руку.       — Ты… ты была там? — прошептал он, голос его дрожал.       Катя кивнула.       — Я была там, Саша. И это было. Всё это было.       В воздухе повисло молчание. Саша медленно кивнул, словно принимая реальность, которая только что обрушилась на него.       — Я… попытаюсь это принять, Катя, — выдохнул он. — Это… это многое объясняет.       Он снова взял её руку, его пальцы были холодными, но в его взгляде появилась какая-то новая, хоть и уставшая, решимость.       — Скажи мне только одно, — спросил он, его голос был тихим, но в нем слышалось тревожное предвкушение. — В том будущем… Раез… остальные неприятности… они тоже были?       Они проговорили до рассвета. Часы таяли в тишине спальни, растворяясь в плотной темноте, которая постепенно сменялась предрассветной синевой. Слова Кати лились потоком, раскрывая перед Александром картину мира, о которой он не мог и помыслить, но которую, как ни странно, он узнавал. Он слушал, не перебивая, его взгляд был прикован к её лицу, поглощая каждое слово, каждую интонацию. Саша, обычно такой скептичный и рациональный, ловил себя на том, что каждая деталь, каждое описание отзываются в нём странным, болезненным эхом. Он видел те картины в своих снах, чувствовал те эмоции, но никогда не мог сложить их воедино. Теперь всё обретало смысл – искажённый, фантастический, но смысл. Он задавал вопросы – короткие, точные, по существу, пытаясь собрать этот чудовищный пазл. Его мозг, привыкший к аналитике и стратегиям, лихорадочно работал, пытаясь найти лазейки, возможности изменить предначертанное.Она рассказала ему все, что произошло с ней в том новом времени, про Андрея, про Колю и е планы все поменять.       Когда первые лучи восходящего солнца начали пробиваться сквозь шторы, окрашивая тёмные стены комнаты в мягкие золотистые тона, они всё ещё сидели на кровати, прижавшись друг к другу. Воздух между ними был наэлектризован общими тайнами, общим прошлым и общим, таким неопределённым будущим. Тяжесть осознания того, что они не просто живут, а переигрывают судьбу, была колоссальной. Но в этой тяжести теперь было и новое чувство — чувство невероятного единения, которое они оба так долго искали.