Семейный ужин

      Солнце прогревает сухие доски. Этим жарким днём в небольшом сарайчике собрались люди. Гости с хозяевами, внешне подобные фермерским скотинам, продолжают празднование. Свинина, птица, свежий ржаной хлеб, закуски с разнообразными начинками и прорва салатов — столик прогибается под тяжестью здешних аппетитов. Женщина с усердием намазывает кусок булки домашним маслом, которое сразу впитывается в ломоть. Пробегающий мимо мальчишка прошмыгивает промеж тел, желая схватить деликатес. — Сынок, обожжёшься, — объясняет она и придерживает мальчика. Личико дитятка за пару секунд умудряется продемонстрировать огромную вереницу эмоций: от детской обиды до невероятной злобы, перетекающей в капризную истерику. Он вырывается и корчит недовольную мину. Сидящий рядом мужчина, походивший на борова, сгребает пацанёнка за ворот рубашки и встряхивает. Голубенькие глазки выпучиваются, взор опускается и бегает под столом. В маленькое ушко шепчут предстоящее наказание. Из-под закрученных ресничек блестят слезы. Мальчугана небрежно откидывают прочь и фыркают ему вслед. Суетливый гул приглушает всхлипы и стук каблучков. Застолье продолжается!       На кухне даже жарче, чем в обеденном зале. Жаль, конечно, что не от страстей. Утка источает жир и удушающий запах дичи, который просачивается сквозь дверцу духовки. Там же, на конфорках, в подгоревшей чугунной сковородке котлеты скворчат и брызжут сочностью во все стороны. Приоткрытая форточка впускает в комнатёнку еще больше духоты. Тощая фигурка скачет между разделочной доской и плитой. Фартук заляпан. Русые кудряшки липнут ко лбу девушки, и она облокачивается о столешницу. Тяжелый вздох тонет в бытовом гвалте. Июльские лучи припекают затылок. Подаренная секунда спокойствия долго смакуется и растягивается. — Ась, ну что там с гарниром? — настойчиво спрашивают.       Сеня шумно втягивает носом воздух. Её распирает жажда разорвать того, кто прервал это мгновение безмятежности. Нет, не просто разорвать, а перемолоть в фарш и пожарить на его же сале. В мыслях возникают образы: черные, рваные, колючие. Нижняя губа бледнеет, и по уголку скатывается капелька крови. Тошно. — Аська, чёрт возьми, так ты ответишь?! — уже раздраженно кричат. — Не готов еще! — цыкает она языком и морщится. — Не успеваю я! Если жрать хочешь, то сам готовь! — за кисть моментально хватают. Свиноподобный мужик высовывается из-за проёма. Он выкручивает тоненькое девичье запястье и растопыривает усы. Серые мутные зенки с немым укором смотрят в направлении дочки. Во взгляде ясно читается угроза. Мясистой лапой человек притягивает к себе осунувшийся силуэт и тихонечко шепчет: — Поговорим об этом после ужина, — и ослабляет хватку. Девчонка отпружинивает обратно и громко ударяется о вытяжку. — Веди себя нормально. Отец семейства скрывается за аркой. Тесную кухоньку, без того заполненную густыми ароматами, обволакивает чувство обиды. Оно словно приобретает осязаемость, заполняет всё пространство. Видится, что вот-вот эта атмосфера почернеет, вытечет вовне и устремится к членам пиршества. Опять выглядывает сердитое лицо и молчаливо намекает: «Пора приступать к готовке». Арсения хмыкает, разворачиваясь к плите. Под скрежет вилочек биточки быстро перемещаются на расписную тарелку. У входа показывается уже знакомый малец, который в этот раз хнычет и размазывает по белому манжету сопли. Следом протискивается белокурая тётенька, резво подхватывает блюдо и тотчас исчезает с малышом. Только шлейф её духов ещё витает в помещении. Так прошло некоторое время. — Доча, давай я помою, — фраза прерывает приевшийся гомон. Неожиданное появление застает врасплох. По спинке пробегаются мурашки, а предплечья покрываются гусиной кожей. На секунду чудится, что каждый сантиметр от пяток до макушки покрылся перьями и преобразил девчушку в глупую гусыню. Морщинистые и огрубевшие ладошки тянутся к рукомойнику. В материнских очах отражается картина карманного хаоса. Пол укрыт слоем пыли, а рядом с холодильником виднеются липкие потёки. Скатерть устлана кусочками пищи, прилипшими на джем, масло или недорогой ореховый десерт. Измазанный соусом нож торчит из миски с овощами. Грязь беспрерывно скапливается, посуда повторяет за ней. Уголком глаз можно заметить груду родового сервиза и столовых принадлежностей, которая мчится покинуть пределы раковины и сползти куда-нибудь. Пирующие хохочут, и их звонкий гогот отскакивает от стеклянных граней, нарушая сомнительный баланс этой башни. Мать подбирает накрахмаленные рукавчики, задумывая приступить к уборке, но проходящая мимо Ася толкает её. Рука дергается и задевает бокал. Звон разрезает какофонию звуков — воцаряется внезапная тишина. Осколки, копируя резиновые мячики, разлетаются повсюду. Очередная разбитая утварь… — Ой, какая же я неаккуратная! — показательно проговаривает дамочка. — Жень, я сама разбила, не волнуйся! — реплика пресекает мужичка, который уже выглядывает с намерением помочь. Хозяйка дома торопливо собирает фрагменты стекла и семенит по комнатушке. Старые замшевые туфли отстукивают по плитке надоедливый марш домохозяек. Она наклоняется то к венику, то к следующему осколочку в попытке как можно скорее привести всё в порядок. Уже вечереет, золотистый свет еще сильнее подчеркивает проступившие касания старости. Асе плевать. Её фигура возвышается над матерью и испускает пренебрежение и брезгливость. Ольга — так зовут мамочку семьи, — как кажется старшему ребенку, олицетворяет собой худшие перспективы будущего: трухлявый домишка, тучный муж, мерзкие младшие дети, отсутствие воли и амбиций. Дочь презрительно усмехается и продолжает заниматься своими делами. Происходящего вокруг «не существует». Свёклу монотонно и ленно натирают на тёрке; движения с мимикой явно демонстрируют, что сегодняшняя хозяюшка уже где-то далеко в своих размышлениях. Высокий голос нагло вырывает из грёз: — А как Никитка?.. Спит, поди, — нелепо хихикает матушка в надежде, что это разбавит напряжение, а после поднимает голову: — Мелкий же ещё такой, да и любит он это дело. Может, я его в спальню заберу? Жара жуткая, чтоб не стало плохо… — О своём сыночке парься! — взрывается визгом Аська. — Разорался на всю хату, мне мешал, а тебе насрать! В мамку поиграть захотела? Со своим возись! — напирает она, тыча матери пальцем в лоб. Оля теряет равновесие и шлёпается. Мать с горечью вглядывается в лицо своей дочери и ищет сострадания. Её плечики подрагивают, она всем видом показывает, что жаждет помириться. — Уйди! Всхлип, следом за ним распространяется топот, который удаляется вглубь халупы. Муженёк с несвойственной его комплекции резвостью выскакивает из-за стола и идёт следом, приобнимая любимую. Победная ухмылка расползается по беленькой мордашке. Вокруг умывальника россыпь остатков пищи и набухших хлебных крошек. Беспорядок вокруг чем-то схож со внутренним миром Аси. Внутри царит такая же неразбериха стремлений, сожалений, мечтаний; она так же брезглива, рассеянна и импульсивна. Начинаются активные поиски. Проверяются и ящики, и шкафчики, но вердикт один — перчаток нет. «Придётся мыть без них», — думает и внутренне содрогается Аська. Легкое движение, и рукава закатаны. Маслянистые пальцы скользят по барашку крана, который решил намертво заесть. Приложив немалые усилия, он поддаётся — из крана с кашлем выплёскивается вода. Струя гипнотизирует своей хаотичностью: резкие и грубые плевки вперемешку с размеренным журчанием. Этот шум обволакивает, призывает погрузиться в него целиком. Веки смыкаются. Сознание погружается в воспоминания. Рыжие волосы приятно щекочут. Ей хочется снова сжать худые веснушчатые плечи и послушать ломающийся мальчишеский голосок. Его смех до сих пор звучит где-то рядом. Робкий поначалу, он дарил цветы, провожал до калитки, всегда просил обернуться и кивнуть на прощание. Она искривляется в горькой гримасе, когда пятнами проступают крики, — истошные, надрывистые, состоящие из брани. Тяжело вспомнить, была ли её вина… Иногда думается, что зачинщиком тех событий стал тот, кто остался лишь шрамом на подкорке. Бедра вновь разрывает ломота, словно в мышцы вкручиваются оводы и прогрызают кости. Кто-то снова сжимает шею. Ася приходит в себя. Вода льётся на ноги. Рядом никого нет. Мыслишки сталкиваются друг с другом и распадаются на кучки меньших, более агрессивных. Девочка в растерянности ловит поток жидкости и не сразу вспоминает, что можно его перекрыть. Тряпка летит под мощную струю и затыкает гусак. Унять дрожь никак не получается, она почти ложится на столешницу; вложив всю силу, обхватывает каждую дужку барашка и прекращает потоп. С глухим ударом коленки упираются в фасад, и Сеня сползает вниз. Горячая жижа смешивается с потом. Из угла слышится лепет. Ветхая розовая люлька медленно покачивается. Потрёпанные кружева развеваются в такт и отбрасывают на стенку причудливые тени-кляксы. Крохотная ручка пытается ухватить плюшевую лисичку, которая свисает у изголовья. Наползает нервная усмешка. Надо подняться, чтобы проверить сына. Взгляд роняется ниже, на ладони: покрытые морщинами от влаги и неглубокими порезами, которые безостановочно кусаются, они такие… Такие дряхлые, взрослые… Неужели? Только сейчас приходит осознание, что наступило безмолвие. Оно режет слух и выжимает из легких последние глотки воздуха. Грудь словно затягивают ремнём до хруста ребер. Глазёнки мечутся, дыхание рывками и со свистом рвётся наружу. Почему всё так происходит? Это паника? Страх? — Асенька, подойди сюда, — щебечут из гостиной. Что-то щелкает, путы слабеют, жар обжигает нутро. Надо идти. Каждодневный сценарий походки: обтесать левый локоть острым углом тумбы, зацепить темечком светильник и споткнуться о загнутый краешек ковра. На креслице, тихонько напевая под нос, сидит пожилая женщина. Седые пряди обрамляют её круглое умиротворенное лицо, которое покрылось бороздками и маленькими шрамиками. Бабушка расплывается в ласковой улыбке и щиплет Асю за щеку. — Миленькая, я уже собираюсь домой. Не мочь в таком возрасте кутить как молодежь, — посмеивается старушка и закладывает прядку за ухо. Громоздкие золотые серьги оттянули мочки почти до плеч, так что их сложно не задеть. — Ничего, ба, я понимаю — говорит внучка и чмокает собеседницу. — Когда приедешь в следующий раз? — Коль не помру, то в воскресенье, — шутит она и замолкает. Наполненные мудростью очи всматриваются в молодое личико. — Грубовато ты с маменькой. Олечка же как лучше хочет, беспокоится, а получает такой ответ. — Не начинай, — обрывает и хмурится девушка. — Дай мне договорить, перебивать некрасиво. Роды проблемные были, Никита много болеет. Она тоже боялась тебя оставлять мне, но пересилила себя, ведь материнство — тяжкая ноша. Тут и речи не идёт, что бросать в чужим… — Чужие. Вот и всё. Старуха хрипло вздыхает и встаёт. Хрупкое сутулое тельце дрожит аки осиновый лист на ветру. Её пальцы-коряги обвивают тросточку, цепляясь, будто это истинное спасение от всех напастей. Скрюченный силуэт удаляется, шаркая истоптанными тапочками и выказывая, что этот диалог принес только разочарование. Виться хвостиком рядом, стремиться придержать старческий локоток и оказать хоть какую-то поддержку, только не выглядеть жалко в посторонних глазах. Снова от неё отворачиваются, а прощаться остаётся только со скрипучей входной дверью. В светлой головушке болтается мысль: «Так бывает, чтобы никто не мог понять?» Будь в сработавшем таймере ещё пять секунд, появилась бы возможность нырнуть в очередной приступ рефлексии. Увы, утка ждать не будет. Спустя парочку ожогов и новых жирных пятен, победа — главное блюдо воцаряется на своём троне. Можно гордиться. Только дом пустует. Покалывающий дискомфорт накатывает волнами и отдаётся зудом в горле. Вот он, шанс перевести дух. Местами просиженная до дыр софа сладко манит в свои объятья. Кода сон уже гуляет где-то на задворках восприятия, раздаётся скрип половиц. Младший брат притирается к подлокотнику и внимательно наблюдает. Его розовые щечки блестят от сока спелых яблок. Он протирает их и невнятно что-то бурчит. Сестра приподнимает бровь и вопросительно зыркает в ожидании внятного объяснения. «Папа зовёт», — бормочет малец и срывается с места. Дети раздражают. Рассеянный занавесками свет скорее укрывает, чем слепит. Шаг за порог — песни цикад болезненно вонзаются в голову и сплетаются с людской речью. Листья сирени окрашены отблесками выжженной солнцем травы. Тяжелый рапсовый запах вгрызается в пазухи и вызывает невольный чих. Из-за поросли выползает изрядно подпитый дядька, чья морда растворяет хмельную гримасу. Он чешет щетину и морщится от ярких лучей, когда выходит из тени. — Надо курицу зарезать, Нинке вздумалось деревенскую домой забрать. — Почему отцу не сказали? — ёжится Арсения и потирает подбородок о плечо. — Я не убивала кур никогда, с чего должна начать? — Не груби и послушай, — собеседник мрачнеет и выпрямляется, — батька твой разгребает устроенную тобой же бучу с мамкой, так что будь заинькой — зарежь куру и порадуй родных. Возражение растоптано авторитетом напротив стоящего. Во рту моментально пересыхает, на спине проступает холодный пот. Беспочвенный и детский ужас не даёт ответно вспылить. Приходится делать, вопреки желаниям. Стиснув зубы, Ася идёт дальше по тропинке, к амбарчику. Затылок прожигает взор исподлобья. Тревога не отпускает до сплетенных кустов облепихи. Их иголки царапают и захватывают тяжесть осуждения, облепившего Асю. Каждый раздавленный жучок растекается ненавистью в жилах: к этой мерзкой семейке, маргинальным родственникам и самой себе. Острые венки кустарников могут спрятать от внешних проблем, но уродливые внутренности не исчезнут. Ответственность за глупые поступки и импульсивность превращают детей в клубок агрессии, ведь мало кто, будучи столь юным, способен признаться себе в неправоте. Туман гнева и истерик начинает постепенно рассеиваться. Это наибольший страх. Осознанность и взросление — две чудовищные твари, покрытые дряблой кожей и гноящимися ранениями. Не стоило вчера кичиться и доказывать, что сегодня будет легко. Гул в икрах и множество пузырей на предплечьях нашептывают, облизывая ушные раковины: «Ты сама в это ввязалась, дурочка». Ненависть, единственное, что остаётся в конце. Просто потому, что она пошла на это всё, что не ушла раньше и дала себя касаться; просто потому, что родила и не выбросила рыжеволосое отродье в поле, — до разрыва связок рыдать среди сольпуг и лисов. Можно ли считать это первородной проблемой? Особо переспевшая слива, которую загнали дети, лопается под подошвой с громким хлопком. Всё произошло настолько стремительно, что понимание приходит уже на горячей глинистой почве. Вскрик разбивается на подходе к связкам. Обжигающие и горькие слезы испаряются под жаром прямых лучей. Энергии осталось, чтоб встать на карачки и ползти. Но внутри всё вопит, мечется в агонии и призывает убежать. Шлепки скользят по земле. Каждое падение превращает нежные ручки и коленки в кроваво-жилистое месиво. Кожа словно стерлась в пыль и просто налипла на мясо. Гравийная крошка застревает в ранах, резь бодрит, вырывает из адского круговорота воспоминаний. Асе удаётся на пару мгновений подняться и сделать рывок, но так же быстро мышцы предательски слабеют, а тело снова плюхается наземь. Эта борьба растягивается в вечность. Когда рассудок крепнет, солнце уже ложится за горизонт, а порося визжат, так как слышат человеческий голос. Амбар. Разваливающийся и пропитанный запахом дерьма амбар. Нечеловеческие визги мучительно кромсают ослабшее сознание. Хочется проломить ногтями череп, выкрутить ползунок в мозгу, чтобы только сердцебиение пульсировало в висках. — Закройте свои свинячьи хлебальники! — повелительно рявкает девушка. Звери, которые словно ожидали такой реакции, бушуют пуще прежнего. Они начинают кидаться на покосившиеся ограды вольера, носиться как ошпаренные и покусывать соседей за морды и уши. Пока адреналин тушит вспышки боли, она сама двигается ближе к ним. Пустые погрызенные корыта намекают на то, что скотину надобно накормить. Аська вглядывается в свиные хари и ежится от знакомых образов. Где-то глубоко отзывается напоминанием вчерашнее обещание наполнить едой кормушки. Мешок с обрезками и кашей не заставляет себя ждать, он ласково пододвинут поближе к желобку, откуда пища поступает к зверям. Вспоминается, что Ольга начистила накануне морковок и картошек, а сегодня частенько опорожняла мусорку с обрезками. Оголодавшие розовоухие чудища вмиг бросаются к перегородке, когда возможный ужин поднимается и подносится к желобу. Особи жадно трутся и толкаются, еще сильнее накреняя неустойчивую ограду. В пылу голодных споров какая-то из них врезается в деревянные колышки и отпихивает кормящую. В этот раз удаётся удержать равновесие, но торба падает в соседний загон и надрывается там. Свиньи сходят с ума. Подле разлившейся бурды лежат корова с телёнком. Арсения льнёт к перегородке в изумлении. Васенька, их старая буренка, родила! Самка отчаянно вылизывает своего отпрыска и пытается помочь ему встать. Еще слабые ножки не позволяют держать равновесие, и мелочь то и дело зарывается обратно мордочкой в сено. Охватывает порыв перегнуться к ним и погладить новорождённое чудо. Скрип. Треск. Скотины просовывают рыла промеж досок и тянутся к растекшемуся вареву. Отскакивает она моментально, тотчас забывает о своём стремлении прикоснуться к дитяти. Удалиться от парнокопытных и выудить слабое кудахтанье. Рядом, на улице, стоит недавно построенный курятник, который требует некоторой доработки, так как через щели можно разглядеть несушек. Перегнуться через рабицу — достаточно было прилечь на неё, чтобы комфортно шарить в дворике — и цапнуть первую попавшуюся курицу за шею. Теперь убить. Каждый вздох даётся с трудом. То ли гормоны отступают, а за ними разгорается закономерная ломота, то ли неуверенность и боязнь лишить существо законного права сковывает каждый мускул. Размышления смешивают оба этих варианта. Она возвращается, чтобы воспользоваться разделочным столом. Птица не унимается в попытках вырваться, будто в крохотном черепке прокручивается на повторе короткая и беззаботная жизнь. Прижать к столу удаётся сразу, но занести лезвие над ней становится тяжелейшим испытанием. Неясно, пульсация в руке — это биение птичьего сердечка или неумолимая истерика в девичьей душе. Примерившись, оно заводится с небольшим размахом — для такой мелочи хватит для прорубания мелких позвонков — и на вдохе опускается ниц. Крик. Рука соскальзывает, топорик бьет слишком высоко, и обезглавленная туша уносится вглубь постройки. Острие скользит по пальцу. Порез на удивление сильно кровоточит. Её не беспокоят бегающий куриный труп, хлещущая кровь или вонь, которая залазит глубоко в ноздри, — в черепушке вертится это страшный вой. Достаточно преодолеть полтора метра, чтобы лицезреть происходящее в основном помещении с вольерами. Хряки нашли себе еду. Десятки копыт растаптывают помои, словно насмехаясь над людской подачкой. Их клыки срывают кожу с махонького тельца и перемалывают еще мягкие кости. Разворачивает картина того, как легкие малыша разрывают между собой несколько свиней и радостно проглатывают. Одна из них отгрызает хвост и, казалось, с упоением чавкает им, как детским лакомством. Кучка отродья поменьше пристраивается к грудине и с ревом ковыряется там, выискивая куски покрупнее. На фоне феерического пира раскатом проносится вопль. Матерь, родившая не так давно, кричит с надрывом, в бессилии обратить происходящее. Крупный хряк сломал ей ребра, видимо, в порыве радости прошелся по корове, когда схватил жертву. Он уже готов приняться за роженицу, как только дожует часть желудка, конечно. Её не пугает участь, настигшая её. Она бьётся до изнеможения за своё не успевшее пожить чадо. Рвота подкатывает незаметно, извергнувшись на ноги. Фигура скрючивается, заворачивается в изощренный узел и изрыгает из себя нутро. Зажав рот, она бежит. С каждой накрывающим приступом тошноты промеж пальцев вырываются струйки. Масса, стекающая до локтей, обжигает увечья. Остаётся первородный инстинкт бежать. Деревья, кустарники и ошеломленный люд проносятся за доли секунды. Рвотные массы пугают своим объемом. Ощущается, что вслед за переваренной едой пойдет желчь, потом кислота, а в конце потихоньку вывернуться органы. Прошли мгновения, но эта пытка для Аси длилась столетиями. Она обессиленно роняет голову под воду и просто старается вернуть контроль над собой. Колени сгибаются, удерживать ватную куклу нереально, только скользящие израненные ладони помогают хоть как-то не разбить подбородок о мойку. Это временный успех. Стукнувшись о край, наконец-то получается ощутить обжигающий холод, стекающий до лопаток. После успешной попытки выпрямиться наступает долгожданная встреча с собой. Из забрызганного зеркала смотрит девочка, совсем ребенок, как тогда показалось. Большие глазки с закрученными ресницами, подростковые прыщики на лбу и мягкий овал лица. Сейчас Асенька плачет от охватившей горечи и разочарования, искажая тонкую полоску губ в крючковатую линию. — Ася! Что с тобой, что с Никитой?! — панический визг доносится со стороны беседки, тоненькие ноты выдают матушку. Бледная тень шмыгает, втягивая сопли, и небрежно вываливается из ванной. Ей нужно посмотреть на сынишку. Безотлагательно. Полметра черновых коридорных обоев, поворот и ровно четыре по старому ковру. Каждый шажок отсчитывается, дыхание задержано. Один. Кухня расплывается в болотно-желтое месиво. Два. Взгляд фокусируется на люльке. Три. Она за бортики подтягивает её к себе. Крик. Оля знает этот звук. Всё растворяется, свет меркнет. Разум возвращается уже рядом с ней, разрывающей дряблые кружева и бьющиеся в истерике. Мать придерживает почти рассеченный от ударов лоб и заглядывает внутрь. Время застыло. Карапуз лежит с засохшей отрыжкой на щеках и посиневшими губками. Пухлые пальчики до сих пор крепко сжимают осколок стекла.