Полёт Пингвина

                    Освальд всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно возрастил, была тем единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчётами, не более того.        И то, что сейчас затылком ощущал обжигающее льдистыми холодом дуло пистолета, не было чем-то неожиданным. На самом деле, это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностей, почти сразу прорываясь в основную десятку — «топ 10», кажется, именно так назывался рейтинг самых популярных песен. Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен. Но какой есть… Освальд умел подстраиваться, импровизировать в критических моментах, чем и гордился, со змеиной ловкостью выкручиваясь из самых опасных ситуаций, но сейчас увидеть «аварийный» выход решительно не получалось.        Собственно, то, что дуло пистолета вжималось в затылок Кобблпота и правда было ожидаемо, ведь это было не чем иным, как ошибкой, просчётом — не стоило приходить сюда, а раз уж сделал это, то нельзя было отвлекаться, сбавлять бдительность. Так что ошибся именно Освальд.        Выстрел мог прозвучать в любой мгновение — последний звук, который «мальчик-с-зонтиком» услышит. Осознание этого подтачивало изнутри. Нехватка воздуха — вот что ощущал Кобблпот. Это когда делаешь вдох, но живительный кислород поступает внутрь с трудом, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало тяжелым, прерывистым, загнанным. Какие бы усилия Освальд ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попало смехотворно мизерное количество воздуха. Причём ему казалось, что тот поступал не через нос или рот, а через крохотное отверстие в груди — невесть откуда там взявшееся. Стоило закрыть глаза, как мужчина начинал впадать в панику. Его словно с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот, из которого не выбраться.        Часто вздымающаяся грудь сигнализировала о том, что ещё дышит, ещё жив. Хотя уместнее было бы ко всему добавить слово «пока». Пока ещё дышит. Пока ещё жив. Да, так точнее. Ближе к сути.        Освальд никогда не был верующим, не посещал воскресные мессы, не молился перед едой, даже не мог припомнить, когда в последний раз был в церкви. Но сейчас готов был молиться, лишь бы остаться в живых. И не важно, что бы при этом произошло. Казалось, он был даже обрадовался, если бы вдруг земля разверзлась, утягивая барную стойку, бармена и Зсасза в бездну. Все же не зря говорят, что если атеист вдруг попадёт в какую-нибудь безвыходную и смертельную ситуацию, то он прочитает все молитвы, которые знает, мантры, совершит обряд жертвоприношения самому Люциферу в надежде, что хоть что-то из этого далекого от всякой реалистичности набора сработает. И сейчас Освальд как нельзя четко понимал, что эти слова вполне себе правдивы.        Слишком близко!        Чуть горьковатый на вдохе мужской одеколон нанёс удар по обонятельным рецепторам «мальчика-с-зонтиком». Запах сигарет, точнее, запах табака — крепкий, горчащий дымный, но не так, словно рядом опрокинули пепельницу, он оказался гротескно приятным, особенно в сравнении с самой ситуацией. Был и сандал — аромат тёплого дерева с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой, сладкий, виртуозно смешанный с нотами обжигающего пороха и металлическими отзвуками крови.        Освальд так и замер, окутанный чужим ароматом, находясь будто бы в коконе, спиной чувствую жар чужого тела, пробивающего даже сквозь одежду — отступать было некуда.        Собственный язык буквально жгло от желания начать умолять или предпринять попытку «подкупить», задобрить. Но информации трагически не хватало. Освальд толком ничего не знал о Викторе Зсасзе, его желаниях, слабостях, а то, что было ему известно на данный момент, никак нельзя было использовать. Предложить ему молочный коктейль? Это даже смешно…        Даже сквозь громкую музыку, атмосферу отдыха и празднества, Кобблпот услышал щелчок предохранителя.        Освальд весь будто бы сжался. Тяжело, судорожно, с каким-то внутренним надрывом, сглотнул. Кажется, даже дышать перестал.        Чужое дыхание, отдававшее чем-то мятно-молочным, обожгло чувствительную кожу ушной раковины, пройдясь неожиданно тяжеловесным движением воздуха по самой кромке.        Зажмурился с такой силой, что перед глазами замерцали разноцветные огоньки. Хотелось, как мантру, безостановочно повторять: «Пожалуйста!», «Не надо!», «Пощадите!», «Я могу быть полезным!», но ни звука так и не слетело с языка. Была лишь мелкая дрожь — его трясло, словно в лихорадке.              — Бах! — хриплый шёпот прямо на ухо стал чем-то оглушающим.        Освальд вздрогнул. Чуть ли не подпрыгнул — лишь дуло на затылке удержало на месте.              — Шутка, — ещё одно короткое слово, прозвучавшее подобно выстрелу. — Расслабься, птенчик. У меня сегодня выходной.        Даже на прозвище «птенчик» не отреагировал, будто и вовсе его не услышал. Так и замер самым настоящим истуканом — не знал, как выглядели эти «истуканы», но отчего-то прямо сейчас казалось, если бы оказался вдруг среди них, то без труда сошёл бы за «своего». В затылок, к слову, больше ничего не упиралось, а Зсасз уже стоял рядом, буквально плечом к плечу — его лицо в профиль теперь можно рассмотреть детально, заметить даже парочку микротрещин на нижней губе.        Вот только Освальду не хотелось сейчас разглядывать ничего и никого — не до того было. С трудом осознавал, что все ещё жив. Какие уж тут… «разглядывания»?        Кобблпот никак не мог прийти в себя, успокоиться, обрести то равновесие, которое у него, казалось, было ещё не так давно. Конечно, он испытывал облегчение, что остался в живых и не мог похвастаться сквозным неровным отверстием в черепе, с краев которого обязательно бы свисали ошмётки его мозгов. Вот только, несмотря на это… внутри клубилось и громко булькало раздражение, почти злость, прямо как если бы «мальчик-с-зонтиком» был стремительно закипающим чайником. В голове же и вовсе воцарился самый настоящий бардак — мыслей было слишком много: они налезали одна на другую, распухали внутри черепной коробки так, что… ещё чуть-чуть и все это взорвется и разлетится в стороны. «Бах»? «Шутка»? Он что… издевался? Нет, Освальд определенно был рад, что остался жив. Но… Разве кто-то так вообще шутит? Что за дурацкое чувство юмора?!        Рука… против воли, движимая одной лишь нестерпимой жаждой, желанием затушить тот полыхающий хаос внутри, зажила будто бы своей жизнью, обхватывая пальцами бокал. Освальд не дал себе этого осознать. Хотелось пить. Невыносимо хотелось пить. А еще заключительной искрой стало нетерпение собственной ошибки, ошибки новичка — слишком глупой, от того и непростительной.        Кобблпот как-то рвано и с шумом выдохнул, почти тотчас же жадно прикладываясь губами к краю граненого бокала. Один глоток, второй, третий… лишь бы утолить внезапно возникшую жажду. Алкоголь легко хлынул внутрь, жидким огнем обжигая чувствительную, незащищенную и не подготовленную к подобному гортань, но в тот момент Освальд будто бы ничего не чувствовал. Он, вздернув подбородок, с вызовом смотрел в глаза бармена напротив, словно бы отчаянно хотел что-то доказать… ему, себе или Зсасзу, что был рядом. Важно ли это? Даже не знал, что именно доказывал. Просто порыв. Непонятный, незнакомый в своей странности и необъяснимости. И только через несколько долгих секунд, которые вполне походили своей протяженностью на маленькую замкнутую в знакомых петлях бесконечность, оторвался от бокала.              — Ты б не налегал так, — раздался хрипловатый голос рядом. — Вредно для здоровья.        Освальду хотелось на это ответить. О-о-о-о… Ему было много чего сказать! Например, в молочном коктейле слишком много сахара, что не полезно. Не хорошо подкрадываться к людям со спины. И тем более вредно тыкать в людей оружием, после беззаботно утверждая, что это все шутка!        Но Кобблпот не сказал ничего из этого.        Все же в чем-чем, а в отсутствии манер и отточенной вежливости его обвинить было нельзя. Он с детства усвоил правила, благодаря любимой матушке. Заучил на зубок все формальности, коих бесконечное множество на каждый случай. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности.        Поэтому…              — Возможно, мы не так начали… — заискивающе проговорил Освальд. — Прошу простить за столь нелепую оплошность. Уверен, что произошедшее — не более чем недоразумение. Смею надеяться, что я не окончательно испортил Вам вечер, мистер Зсасз.        И дело было не в том, что ему нравилось унижаться. Совершенно точно не нравилось. Концентрированная ярость вставала комком в горле, который не проглотить, каждый раз, когда вынужден был склонять голову, каждый раз, когда заискивал на грани подобострастия. Но он не мог по-другому. Это виделось рабочей схемой, проверенной с десяток раз. Если перед тобой тот, у кого больше власти, кто умнее или сильнее, то лучше склонить голову, подарить ощущение власти над собой. Все просто. Но мало кто знал, как тяжело Освальду это давалось из раза в раз лишь с видимостью естественности и поразительной легкости. Внутри «мальчик-с-зонтиком» каждый такой раз задыхался в собственном бессилии, убеждая себя, что так или иначе все закончится, он заберёт то, что ему причитается, украдёт, убьёт, но сделает так, что каждый поклон, каждая унизительная реплика вернётся сильным мира сего, когда они окажутся в том же положении уже у его ног и… не-е-ет, он не будет милосердным, точно не будет. Вот только сейчас все ещё не время. Кобблпот все ещё оставался «мальчиком-с-зонтиком», а рядом с ним был наёмник, убийца, едва заслышав имя которого большая часть Готэма содрогалась в ужасе.        Зсасз ничего не сказал. Никак не отреагировал. Просто пил свой молочный коктейль, обхватив трубочку губами. Со стороны могло показаться, что он и вовсе не слышал ничего. Но Освальд почему-то был уверен, что его слышали. Поэтому не замолчал, поэтому продолжил…              — Я Питер. Питер Гумберт…        «Питер Гумберт» — дурацкое имя. Оно совершенно не подходило Кобблпоту, скорее уж, придётся впору какому-нибудь не особо глупому проходимцу, какому-нибудь наивному, стухшему в собственной серости и непримечательности тюфяку, но… не ему, точно не ему. Несмотря на это, Освальд назвал именно его. Почему? Так проще, практичнее. Дополнительная защита. Ему не хотелось, чтобы тот же бармен или случайно проходящий мимо человек мог иметь козырь, в виде: «Некий Кобблпот встретился с Зсасзом…». «Некий Гумберт…» — звучит определенно лучше и даже безопаснее.        Дальше в этом монологе нужна была пауза. Именно благодаря ей появится шанс превратить все это в диалог, а не в разговор с самим собой или пустой — так думал Освальд.        И… не ошибся.              — Не на-а-адо так, птенчик, — словно бы нарочито по-театральному растягивая гласные, проговорил Зсасз, из-за чего все звучало уж слишком скучающе и разочарованно.        Кобблпот почувствовал первые ростки паники.        В голове загнанными птицами забились мысли: «Может, я ошибся?», «Не так подобрал слова?», «Надо было сказать что-то другое?», «Может, попросить прощения?», «Что-то нужно было сделать?». И подсказок не было от слова «совсем». Если с Фиш знал, как себя вести, отталкиваясь от того, что она любит, а что нет, тот тут… опорных точек не было.              — Простите, я не уверен, что понимаю… — но договорить ему не дали.              — Птенчик, ты заявился сюда, звеня стальными яйцами, расспрашивал, вынюхивал, — перебил его на полуслове Зсасз. — Я уж думал, будет что-то интересное… стальные шары отвалились на подходе?        Руки сжались в кулаки с такой силой, что Освальд почувствовал боль в ладонях, от впечатавшихся в них ногтей, которые будто планировали не просто оставить след, а вспороть кожу, пустив кровь.        Всего этого не должно было случиться. Все должно было быть не так. То, что происходило сейчас, неправильно. Неудача? Что ж… Может, другие назовут это так. Но нет. Ошибка.        И Освальд чувствовал горечь от осознания, что ошибку совершил именно он, а ещё раздражение, которое царапало кривыми когтями нутро.        Надо успокоиться. Взять себя в руки.        Глубокий вдох. Шумный выдох.              — Я просто старался быть вежливым и… — но договорить ему снова не дали.              — Как думаешь… — протянул Зсасз. — …если я достану ствол и прострелю тебе колено, это будет вежливо?        После этих слов глаза Освальда невольно расширились. Даже злость и недовольство, усилившиеся из-за того, что его перебили в очередной раз, отошли на второй план, притупились.              — Нет, — ответ слетел с языка прежде, чем его удалось обдумать. — То есть… то есть, я хотел… я хотел ска…              — Боже! Да расслабься ты уже наконец, — снова перебил его Зсасз. — Я не стал бы простреливать тебе колено. Просто всадил бы пулю прямо… — его палец упёрся прямо в лоб ошарашенного Кобблпота, чуть выше переносицы. — …между глаз. Красота в простоте, — продолжал он. — Но не стану.        «Мальчик-с-зонтиком» тяжело и гулко сглотнул. Кадык под кожей дернулся.              — Не станете? — голос прозвучал немного сипло, из-за чего пришлось прокашляться в кулак, чтобы прочистить горло.              — Выдыхай, — тяжелая и широкая ладонь с хлопком приземлилась на острое и хрупкое плечо. — Я, конечно, понимаю, что умею производить первое впечатление. Неотразим, незабываем и все такое… — рука пространно махнула в воздухе. — Но пора бы уже и отойти, а то ты звучишь так, словно ещё секунд десять и сам о пуле попросишь.        Освальд не хотел «отходить», «выдыхать». По правде говоря, ему совершенно не нравилось, куда его привёл собственный голод до информации, до чужих секретов. И ведь знал, что идея приходить сюда не лучшая. Как жаль, что обычно понимаешь, насколько все плохо, только после того, как уже претворишь нечто такое в жизнь. Нет, Освальд знал, что эта информация могла быть полезной, что все не из-за простого любопытства. Вот только это никак не смягчит ситуацию.        И вот сейчас, стоя рядом с Виктором Зсасзом, уже пообщавшись с ним — собственный затылок так и вовсе слишком хорошо запомнил дуло его ствола — Кобблпот мог с уверенностью сказать, что ему не нравилась не только идея прийти сюда, но и новый знакомый. Совершенно невоспитанный, грубый… такой совершенно точно не понравился бы его матушке.        «Надо уходить!» — эта мысль особенно четко сформировалась в его голове, а следом за ней была и другая, не сильно отличавшаяся общим смыслом от первой: «Причём срочно. Срочно надо уходить!» И эта идея казалась уже более здравой, разумной, чем воплощённый порыв прийти сюда.              — Я… Я, наверное…              — М?        И Освальд был уверен, что, будь у Зсасза бровь, она бы обязательно приподнялась.        Он тряхнул головой, отгоняя ненужные и совершенно неуместные мысли. Ему сейчас нужно было уйти, а об отсутствующих бровях наёмника можно подумать и дома, подальше от ухающих басов, неонов и пистолета, что не так давно упирался ему в голову.              — Я… Мне нужно уйти, — все же сказал нужную фразу Освальд. — Да, точно. Мне пора. Мама болеет и…              — Серьезно? — отозвался Виктор с насмешкой, которую, казалось, даже не попытался скрыть. — Все настолько, значит, у тебя с яйцами хреново, птенчик?              — Простите, я не по…              — Вали уже, — просто отмахнулся Зсасз. — Пока я ещё тебя отпускаю.        Освальд на это только скрипнул зубами. Ему не нравилось, что с ним говорят так.        Но…        …не делает замечаний, не говорит, что наёмнику неплохо было бы заняться своими манерами, с которыми у него явно не все гладко. А что? Освальд не дурак и не враг самому себе — прекрасно помнил, с кем говорил.        А ещё он ушёл. Действительно, ушёл прочь из клуба. Ушёл, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на позорно трусливый бег.        Многим, кто увидел бы его сейчас со стороны, могло показаться, что он идет невозмутимо, спокойно, пусть и излишне чеканит шаг — возможно, если бы не громкая музыка, то дробь его небольших каблуков была бы слышна слишком отчетливо — но кто бы знал, как непросто ему это давалось. А все из-за какой-то книжки, которую он прочел еще в детстве: «Хищникам нельзя показывать страх или слабость». Именно за эту короткую, но такую емкую фразу держался Кобблпот, чтобы не перейти на предательский бег.        И только оказавшись вне стен клуба, Освальд, в руках которого ещё чувствовался легкий тремор, вдохнул. Глубоко-глубоко, позволяя холодному, почти морозному, и сладковатому на вдохе воздуху проникнуть в глотку и дальше, наполняя его, пропитывая. А после с шумом выдохнул — воздух покинул легкие со свистом. Честно? Казалось, до этого… там… и не дышал вовсе. Дурацкое ощущение. Глупое. Сейчас было лучше, гораздо лучше, по крайней мере, дышалось легче.        Вот только…        Из темноты показались ещё три фигуры. Все трое были значительно выше, крупнее — они обступили его, заставляя невольно отступить, попятиться к стене.        Разве этот день мог стать ещё хуже? Происходящее сейчас стало той самой «вишенкой» на торте, до появления которой казалось, что хуже уже быть не может. Может, Освальда просто проклял кто? А что? Да, он не верил во все это, но ещё немного, буквально чуть-чуть и, кажется, все-таки проникнется каким-то особым и мрачным мистицизмом. Хотя с другой стороны… Чему удивляться? Это же Готэм! В этом городе всегда все может стать хуже, много-много хуже, если не быть осторожным, если совершать ошибки — Кобблпот не был осторожным, и он… совершил ошибку, причем даже не одну.              — Прошу простить меня, джентельмены… Я просто…        Голос дрожал, выдавая напряжение, даже страх с головой — Освальд понимал, что с одним, быть может, и справился бы, но не с тремя. Не мог сделать ничего, чтобы помочь себе. Удушающая слабость плотным коконом окутывала тело. И это зловоние слабости и бессилия для Кобблпота всегда было чем-то недопустимым. Он не терпел слабость, особенно свою собственную, которую приходилось ощущать слишком часто. Она затягивала, уничтожала…        Освальд тяжело сглотнул.        Даже на помощь позвать не мог. Опять же… это Готэм. Тут не помогут. Поэтому и остался один, окружённый тремя бугаями, в совершенно пустом проулке рядом с мусорным баком, где его и найдут наутро бездыханным, если он ничего не предпримет.        В руках одного из них блеснул нож…        Именно в этот момент раздался ещё один голос. И Освальд никогда бы не подумал, что будет так рад слышать именно его…              — Слушай, птенчик… А что тут, собственно, происходит?        На мгновение их взгляды сталкиваются.        Освальд не терпел собственную слабость, не любил просить о помощи, но принимал тот факт, что случались ситуации-исключения, когда по-другому никак… прямо как сейчас.        Он хотел сказать что-то ему, правда, хотел. Но собственные связки сдавило удушающим спазмом — то ли из страха, то ли из гордости. Казалось, прошла целая вечность этого молчания. Кобблпот не мог ничего сказать, а Зсасз просто ждал чего-то, как-то странно склонив голову набок.              — Мужик, иди куда шёл-а… — пьяно растягивая гласные пробасил один из бугаев, тот, что с ножом. — Не мешай людям разговаривать, хорошо?              — Вот сейчас было даже обидно… — протянул Зсасз.        Троица не почувствовала угрозы, в отличие от Освальда. Но тот всегда был особенно чувствителен к таким вещам, внимателен. Он видел, как наёмник нахмурился, как на его гладком лбу прочертилась глубокая морщина, ничего хорошего не предвещая.              — Слушай… свали отсюда, пока цел! Тебе нужны лишние проблемы? — а это уже другой. — Нас трое, а ты один…              — Согласен, — ответил ему Зсасз, а на его лице появилась усмешка… хищная, острая, почти режущая своими гранями. — Едва ли силы равны.        Тот, что был с ножом, побежал на Зсасза, видимо, решив сначала разобраться именно с ним.        Миг.        Да, это был один миг. Лишь так можно было назвать тот короткий отрезок времени, за который Зсасз достал свои пистолеты из кобуры, сразу, без предисловий нажимая на курок. Один раз и тут же второй.        Освальд уже слышал выстрелы раньше. Но все равно вздрогнул от этого грохота, который, казалось, одним своим звуком сотряс все его внутренности. А дальше… дальше был крик, истошный вопль. Одна пуля прошила собой кисть того неудачливого, как оказалось, нападавшего, заставляя выронить нож. Вторая пуля вошла в колено — именно после этого тот с воплями грузным мешком повалился на землю.        Больше Зсасз стрелять не стал. Было ни к чему. Те двое оказались не такими идиотами, как можно было подумать. Подхватив раненого товарища, которого могли бы и оставить, на самом деле, они сбежали, чуть ли не высекая своими пятками искры из просыревшего асфальта.        Освальд не смотрел им вслед. Его взгляд был направлен на Зсасза, что медленно и с какой-то едва уловимой ленцой, почти что с хищной грацией, вернул пистолеты в кобуру.              — Благодарю, — выдавил из себя Освальд.        А все потому, что так было нужно. Ему помогли, а значит, нужно было сказать «спасибо» — именно так его учила матушка ещё в детстве.              — Хотя, не могу не заметить, что я не просил помощи, — продолжил в своей привычной вежливой манере Освальд, одергивая чуть смявшийся пиджак.        Зсасз ничего не сказал на это. Лишь в пару широких шагов сократил расстояние между ними, заставляя Кобблпота невольно вновь вжаться в стену, которую тот, кажется, уже возненавидел.        Чуть горьковатый мужской одеколон, смешанный с запахом сигарет и сандала, уже знакомо забился в ноздри, лишая живительного и такого необходимого кислорода.        Этот наёмник… он снова нарушал все правила приличия, словно это было для него так же легко и естественно, как дышать. Опять… слишком близко! Но с одним отличием… к затылку не прижато дуло. Теперь близко было именно его лицо — это, как ни странно, нервировало несравнимо больше.              — Как, говоришь, тебя зовут? — хриплый и насмешливый шёпот обжег ухо, заставляя вжать голову в плечи.              — Пи… Питер… Гу… Гумберт…              — Ага, — стало ему коротким ответом. — Неужели тебе, Освальд Кобблпот, твоя матушка никогда не говорила, что не стоит гулять по ночам и болтать с теми, чей калибр явно не по тебе, а?        Освальда пронзило осознание того, что наемник знал его имя, практически в одно время с тем, как тот отстранился, восстанавливая расстояние. Вот только осмыслить это себе не позволил.        Поймал себя на том, что бежит по переулку. Именно бежит, причем не оглядываясь. А в ушах оглушающе звучит чужой хрипловатый смех, который, казалось, эхом скользил по его следу, таился в самой его тени.        Зря он приходил сюда…