Три шага до

      Чонгук проспал.       Он вздрагивает и подрывается с места ещё прежде, чем успевает открыть глаза от очередного тут же забытого абсурда, который он будет путать со вчерашним днём. Школьная рубашка липнет к мокрой спине, разодранные в кровь пальцы пульсируют, челюсти сводит от напряжения. Он не помнит, как уснул за столом, уткнувшись лицом в ненавистные конспекты. Чонгук не ложился в кровать четверо суток. Чонгук засыпает в пыли, среди лежащих в беспорядке повсюду исписанных листов, среди тетрадей и тяжёлых жёлтых книг, постоянно открытых где-то на середине, среди разбросанной одежды и грязной посуды, таблеток и использованных кровавых пластырей. Ему мерзко находиться здесь. Ему мерзко даже не от грязи и пыли — он не может смотреть в сторону своих нескончаемых конспектов, книг и пособий. Его тошнит настолько, что он чувствует себя грязным, ничтожным, жалким.              Постепенно Чонгука начинает пугать его состояние. Его пугают непроизвольные движения его тела, которые он совершать не хотел и не собирался. Его пугает он сам. Полный злости, ядовитый, желчный. Чонгук перестаёт узнавать себя. В его голове только даты, даты, даты. Имена, которые всплывают в памяти чаще, чем своё. И с каждым потерянным баллом в груди поднимается гнев, и раздражение, как мерзкое насекомое, копошится тонкими лапками, без остановки шевелится где-то в голове, шурша крылышками и усами задевая нервы. От ненависти и отвращения он впивается ногтями в болящие синие бёдра с каждым разом всё сильнее.              И ведь Чонгук ненавидит просить о помощи. Чонгук ненавидит показывать и признавать свою слабость, свой проигрыш, своё поражение. У Чонгука всегда «всё в порядке, спасибо» и он «просто немножко устал». И даже если устал смертельно, в нём никогда не умрёт чувство соперничества, желание быть первым, в нём не иссякнут силы для того, чтобы двигаться к своей цели, как бешеный пёс тупыми клыками разрывая всё на своём пути. Поэтому, стиснув зубы, он продолжает борьбу с самим собой изо всех сил. Он твердит себе, что у него всё получится, что он добьётся всего, чего он только захочет. И Чонгук действительно добьётся. Вот только он хочет не этого.              Его тянет в прошлое. Тянет к запаху краски и красного дерева, к шелесту альбомных листов, к шороху грифеля по бумаге, к скрипу старого мольберта — к своему призванию.              Рисование он любит глубоко до тоски, до слёз на ресницах, до пронизывающей по ночам суставы боли, до мозолей на пальцах, до воспалённых глаз и до горя. Он готов отдать своё здоровье только ему — без сожалений — всё целиком и до последней капли крови, но сейчас это — плата за шаткую неизвестность, инвестиция в призрачное ничто.              Ему пришлось сломать себя. Ради результатов, ради баллов, ради оценок и мнимых знаний. Ради похвалы. Ради признания.              «Что полезного ты сегодня сделал?»              «Почему так мало?»              «Ты можешь лучше»              «Сколько баллов? Почему не максимум?»              «Недостаточно»              Чонгук носится по квартире, уже не сдерживая себя от слёз, — в истерике он задыхается. Ему до головокружения душно, он чуть ли не вываливается за оконную раму, просто пытаясь дышать. Он отходит от окна и останавливается с полупустым портфелем в руке, одетый наполовину, заплаканный и слабый. Он смотрит в зеркало с гадким разочарованием. Ему чертовски жаль. Чонгук глубоко виноват перед собой. Портфель падает на пол.              Он становится на колени и берёт карандаш в руки. И ломает. Загоняя занозы в пальцы, ломает. Дрожа и пачкаясь в грифиле, ломает. Как когда-то себя. С ненавистью. Глубоко и надолго, до тоски и до горя.