Три шага до

      Раньше в жизни Чонгука всё было стабильно. Сейчас он терпит потери, носит их кровавые трофеи на запястье. С Чоном что-то фундаментально не так. Вокруг него землетрясение.              «Я устал от тебя. Катись к чертям».              Так и хочется выплюнуть это себе самому в лицо. Но он держит яд внутри и проглотить не может, и эта гниль застревает у него в горле колючим комком из остатков рыбьих костей. От опухшего отражения мерзко.              «Лгу ли я сейчас?» — смешно. Ведь каждый раз не знает, что ответить.              Поэтому Чонгук молчит.              Он постоянно анализирует. Он думает слишком много, и это раздражает. Он так боится совершить ошибку, что перестаёт делать что-либо.              Чонгук практически никогда ни к чему не приходит. Он никак не может разобраться в том, что вокруг него творится. Сначала он искренне хочет понять, что не так. Но с каждым разом замечать что-либо становится всё сложнее. Чон перестает замечать всё вокруг, концентрируясь только на том, чтобы заставить тело не трястись. Из рук все валится, он выглядит смешно и жалко, вскрикивая от любого звука. Своей дрожью Гук заставляет стены рушиться. Он старательно и добросовестно выполняет всю свою работу и даже берет дополнительную нагрузку, чтобы не отставать от планки, которую задал себе когда-то. Когда-то, когда ещё ноги и руки свинцом не наливались от слабости. Гук не атлант, но заставляет себя на плечах держать обрушенный потолок.        — Может быть есть что-то, что тебя беспокоит?              Чонгук крутит браслет на запястье. «Может быть ты перестанешь раздувать из мухи слона? Самому не позорно?» Ничего. Больше ничего. А в общем-то, Гук и не знает. Поэтому он огрызается, скалится, лает, воет. В одиночку. В зеркало. Пока никто не видит.        — Нет, мне уже лучше, — самозванец. И улыбка дрожит неприятная. Пальцы так и тянутся к запястью. Он не усвоил урок.              Чон саморазрушению на библии клянется. Он привык злиться только на себя. Он привык, что он виноват по умолчанию. Он привык обходиться без пластырей. Вот только тогда шрамы остаются раздражающим напоминанием, синими полосами на коже. И заживают долго и больно. Плечо дрогнуло — первая колонна рухнула.              Стойкое ощущение полного разрушения вокруг него делало Чонгука беспомощным.              В один момент Гук осознает, что потерял всё. Его непоколебимая уверенность в том, что всё всегда будет стабильно, пошатнулась. Вокруг что-то изменилось. В один момент все стали вести себя странно. Чон Чимина больше не узнает. Он больше не слышит в свою сторону ласкового «Гуки». Чимин его по имени вообще больше не называет, Чимину наверняка противно от него, — Гук уверен, — Пак точно устал от друга и его проблем. Настолько, что решил оборвать всё, что их связывало. Чонгук это чувствует — до продрогших костей сильно и больно чувствует. Когда Чонгук Чимину открывался безвозвратно, признавался холодными ночами и улыбался искренне, он сомневался. Гук боялся, что ничего хорошего из этого не выйдет — его искренность сначала людям, конечно, нравилась, но в конце концов отталкивала. И он помнит, как Чимин утешал его и обещал, что ничего не изменится. «Я никуда не денусь». Ты ошибся, Чими. Чертовски жаль, но ты, чёрт возьми, ошибся на этот раз. Чонгук боялся не зря. Ноги подкосились — обрушилась вторая колонна.              Чонгук не дает себе жить. Вопросы в голове перебивали друг друга, превращаясь в неразличимый гул. Гук понять не может, что он натворил. До истошного крика, до вырванных клоков волос, до изувеченной кожи — больно. Он не знает где, но Гук точно допустил ошибку, и прощать себя не собирается. Какое право он имеет быть настолько слабым? Как он может так обременять его? Как он посмел открыть свой рот? Как ему хватило совести так превратно мыслить? В очередной раз ему не хватило мозгов, чтобы держать рот на замке. Он ведь всегда, абсолютно всегда говорит слишком громко, слишком часто, думает чересчур много, слишком неправильно.              И тогда он запрещает себе.              Это даётся тяжело и не сразу. Чонгук из стороны в сторону по комнате мечется, разбиваясь о стены. Чтобы наверняка. Чтобы живым из-под завала не выбраться. Он перестает быть удобным, напущенное спокойствие с лица на минуту сползает, обнажая нешуточную конфликтность, длительно подавляемое раздражение, грязь, из которой он целиком сложен. Морально Чонгук не выдерживает, физически тоже. Гук падает. Он уже погребён под обломками, и выбираться не хочет.              Его тело железом пробито насквозь, раздавлено и бетонными плитами перебито — Гука не узнать. Не узнать то, что от него осталось. Каждую ночь в кромешной тьме он переживает ад. Чтобы отражение на него не выло и не скалилось. На эту картину нельзя смотреть без отвращения.              Под осколками он растерял всё, за что его любили. Держаться не за что. Он скучает ужасно сильно и, всё ещё, если честно, ждёт, когда снова услышит от него «Гуки», когда всё снова станет как прежде. Когда Чимин его за руку снова возьмёт и утянет за собой в снежный лес, где будут только они друг для друга, когда они снова начнут вести себя как дети, валяясь в сугробах и ловя снежинки на язык. Когда он снова сможет увидеть в глазах Чимина улыбку.              Но он протянет недолго. Обломки ожидания скроет холодное чувство вины, затопит до вершины, плёнкой ненависти покрываясь. Чонгук невероятно мерзок сам себе. Снова всё испортил.              «Признание было ошибкой».              Чонгук потерял Чимина.